Блог пользователя Khmelenok

* * *
Не выходят за идею на майданы.
И за деньги продаётся честь.
Нету счёта новым шарлатанам.
Хочется во власть скорей пролезть.

Обмотавшись без стыда во флаги,
Не имея совести ничуть,
Активисты олигархам шаг за шагом
На майданах прочищают путь.

Кто не терпит мнения другого,
О свободе любит говорить.
Не майданы выходить не ново.
Только после них как людям жить?

30.07.2025

Николай Хмеленок

* * *
Нет давно ни отца, ни мамы.
Нет страны, где я был молодым.
Мы уже состарились сами.
Никуда давно не спешим.

Не узнаешь знакомые лица,
Не достанешь в детство билет.
Только мама лишь юной снится,
Мне теперь уже больше лет.

Я боюсь заглядывать в паспорт.
Только как я себя обману?
Может, даже и лучше, что папа
Не увидел вторую войну.

26.07.2025

Николай Хмеленок

Николай Хмеленок

Я и моя эпоха. Главы из будущей книги

Человеку многое может быть не по силам, но ничто не должно быть ему не по совести.
Альберт Швейцер

Часть первая

Я не планировал писать книгу. Но однажды понял: передо мной прошла целая эпоха. Я видел многое собственными глазами.
В этой книге нет вымышленных героев. Здесь то, что я видел и пережил сам.
Я не святой. Но если бы можно было начать заново — я бы всё равно шёл своим путём.
Эта книга — для тех, кто умеет слышать сердце.
Для тех, кто когда-либо чувствовал себя лишним.
Для тех, кто борется за право жить под солнцем.
Может быть, кто-то прочитает и скажет: «Если он смог, то, может, и я смогу».

* * *
Мне четыре года. Меня везут к профессору в Киев. Я никогда не видел столько огней, как здесь. Эти огни остались самым ярким моим воспоминанием о Киеве.
У домашних была последняя надежда — на профессора, о котором все только и говорили. Но профессор сказал, что мне не повезло со временем рождения. Уже прошло много времени. У меня тетрапарез — детский церебральный паралич с поражением четырёх конечностей.
По словам бабушки, я родился мёртвым. Современная медицина называет это тяжёлой асфиксией (удушьем) или неонатальной депрессией (отсутствие дыхания, слабое сердцебиение, синюшность и т.п.). Акушерка применила народный способ — холодную воду из колодца — чтобы вызвать шоковый дыхательный рефлекс. Асфиксия при родах — одна из наиболее частых причин детского церебрального паралича. Когда мозг новорождённого не получает кислород в течение критически важного времени, могут повредиться участки, отвечающие за движение, тонус мышц и координацию.
Бабушка в моей инвалидности винила акушерку.
А мама, когда узнала, что я инвалид, не вынесла этого — её разум помутился.

* * *
Все советовали сдать меня в дом инвалидов. Но родители всем отвечали, что никуда меня сдавать не будут.
Я до пяти лет не ходил. Бабушка меня выходила. Мешками приносила муравьёв из леса и делала мне тёплые компрессы. Помню, как она носила меня на плечах, подвязав платком, когда шла на свадьбу к соседям через дорогу. Было многолюдно и шумно.
Помню, как упал с кровати и поломал руку. Я хотел поймать солнечный зайчик на кровати, потому что мне надоело смотреть на этот бумажный ковёр на стене с оленями. Теперь хожу с гипсом.

* * *
Мне семь лет. Учителя ходят по домам будущих первоклассников.
— Ваш сын, конечно, в школу не пойдёт.
— Пойдёт. Только на следующий год. Пусть немного окрепнет. Он знает все буквы и умеет читать.
Читать я научился до шести лет. Дальний сосед показал мне все буквы и сказал, что мне надо в школу.
Книг в доме у нас не было, кроме бабушкиного Евангелия, в котором отсутствовали страницы в начале и в конце, использованные покойным дедушкой для самокруток. Я читал слова из отрывного календаря и из полосок газет, которыми обклеивали на зиму щели в окнах.
Бабушка иногда горевала: «Как ты будешь жениться, внучок?». На что я всегда отвечал: «Я буду жениться в рукавицах».
Я хотел поскорее пойти в школу, но боялся, что туда надо заходить по лестницам. В моём понятии ступеньки представлялись приставными лестницами, по которым надо заходить через окно.

* * *
Магазинных игрушек у нас в доме тоже не было. Сестра, которая была на два года младше меня, играла с тряпичными куклами. А я вместо машинок использовал стулья, вставляя ноги в проёмы на спинке стула, а летом катался на подсолнухах, вырванных с корнями.
Первая кукла у сестры появилась, когда ей сделали операцию на гландах в Гомеле. А мне тогда же купили букварь.
Помню, как мама водила мою руку, уча меня писать. Когда получалось некрасиво, она вырывала листок и заменяла его другим из чистой тетради. Позже я и сам стал вырывать листки, ничего не вставляя взамен. Потом учитель сказал, что так делать нельзя.

* * *
Электрический свет у нас в доме появился, уже когда я пошёл в школу. Сначала в одной комнате, где я делал уроки.
А когда провели радио, мы с сестрой танцевали вокруг грубки — небольшой, простой печки без лежанки.
А позже провели свет и в первой комнате. И у нас появился и электрический утюг.

* * *
В школу меня водили либо мама, либо отец, либо бабушка. Зимой чаще всего на санках возил отец. Однажды у меня замёрзли руки и учитель, сняв с меня перчатки, полурока отогревал их под краном в классе.
В начальной школе я был отличником, моя фотография висела на доске почёта. Но бывали и двойки. Помню, как мне поставили двойку за невыученное стихотворение. Я не выучил, потому что забыл про него.
Ко мне относились хорошо и не делали скидку на инвалидность. Однажды бабушка пришла за мной, и весь класс начал рассказывать, что мне выделили пальто не потому, что у меня больные ручки и ноги, а потому что я хорошо учусь. Это была материальная помощь из фонда школы семьям, которые нуждались в помощи. Поскольку мама не работала и имела инвалидность, мне тоже выделили помощь. Но как педагогически грамотно представил это учитель.
На физкультуру первое время я ходил со всеми, даже бегал, если можно назвать мои прыжки бегом. Но когда однажды я упал в коридоре, меня стали оставлять в классе.
Как-то раз была контрольная по математике, и я не со всеми заданиями справился. Оставшись один в классе, когда была физкультура, я подошёл к учительскому столу и вытащил из стопки тетрадь самого сильного в математике ученика. Математика мне давалась трудно, мне было трудно передвигать косточки на счётах.
Переписав решение, я зачем-то наставил в открытом журнале себе пятёрок. Но чтобы учитель ничего не заметил, наставил пятёрок и другим ученикам. «Нет, учитель догадается»… Добавил себе и другим ещё и двоек.
Когда прозвенел урок и с физкультуры вернулись все в класс, я сидел с носом в красных чернилах, поскольку я брал перьевую ручку учителя ртом (я пишу стоя двумя руками, прижимая ручку к животу), а на столе учителя стояла только красная чернильница.
Я не помню, чтобы меня ругали. Папе рассказали об этом случае уже позже на родительском собрании, и папа только передал мне, что ему рассказали.
Когда сестра пошла в школу, ходил вместе с сестрой. Она несла в своём портфеле свои и мои учебники.

* * *
Была ли у меня симпатия? Да. Во втором классе и позже мне очень нравилась одна девочка — Оля Побединская. Особенно мне нравилось, как она пела «Солнечный зайчик». Дома, сделав уроки, я рисовал и рисовал её портреты, если можно так назвать мои рисунки. Все мои промокашки были исписаны её именем.
Петь я совсем не умею. Я не ходил в детсад и не знаю ни одной песни. Меня вызывают петь вдвоём с другом, и я только открываю рот. Оценки получаю за выученные тексты песен.
А вот рисовать люблю. Срисовываю все картинки из учебников и из вышитых картин в рамках на стене. Чтобы рисунок выглядел ярче, карандаши слюнявлю.
А ещё люблю рисовать одноклассникам по их просьбе фантастических животных.
Первые цветные карандаши мне подарили соседские дети.
Как и пионерский галстук на приём в пионеры в годовщину Октября. Всех принимали в пионеры на день рождения Ленина, а отличников седьмого ноября. В этот день мы ходили с флажками к памятнику в центре деревни.

* * *
Подруги моей сестры и мои подруги. С ними мы гуляем возле нашего или их двора. Они берут меня играть в классы, хотя я не умею прыгать на одной ноге. И даже в футбол играю с ними с детским мячом.
Мальчики в свои игры меня не берут. Я иногда подхожу к ним в парк напротив нашего дома. Они вечно с книгами. Нет, не c учебниками. С тем, что читают для себя. По улице можно часто увидеть школьников, которые читают книгу на ходу.
Однажды вынес на улицу мамину бутылочку со снотворным. Все выпили по одной «витаминке», а некоторые по нескольку. Многие уснули прямо на лугу. Пришлось вызывать скорую. Правда, за это мне ничего не было.
Зато в другой раз меня с сестрой отругали ни за что. Мы с мамой и сестрой ходили на копанку стирать одежду и постельные принадлежности. Мы с сестрой пришли домой раньше. Дом был на замке (бабушка, наверное, пасла гусей), и мы заглянули в огород посмотреть, нет ли там бабушки. Яблоня возле сарая была разломана на две части. Когда мама пришла домой, соседка наговорила, что это мы сломали яблоню. Нас не били, но было очень обидно.
А ещё эта соседка сказала, что неправильно называть родителей на «вы» и что надо говорить «папа», а не «тата». Пусть они говорят, как хотят, а мы будем говорить, как принято в нашей семье.

* * *
Я пойду в пятый класс. За лето я прочитал почти все учебники за пятый класс. Сосед тёти и крёстной рассказал мне все буквы немецкого алфавита, и я читал слова в соответствии с алфавитом: «деутсцх» вместо «дойч».

За пятый класс у меня всего две четвёрки — по пению и истории. У нас кабинетная система, и у меня пропал учебник по истории древнего мира. Я взял в библиотеке старый учебник, но он не совпадал с новой программой. На уроке друг клал свой учебник посредине парты, и я подчитывал следующие абзацы, пока кто-то отвечал.
Дома о пропаже учебника я никому не рассказал.
Как и никому не сказал, что в шестом классе мне приписали очки.
Я старался садиться за первой партой, чтобы лучше видеть.
А ещё мне в шестом классе несправедливо поставили двойку по немецкому. Я знал стихотворение наизусть. Но некоторые не выучившие стихотворение вырвали листок из учебника и прикрепили листок сзади учительского стульчика. Когда учительница встала и всё поняла, она поставила всему классу двойки.

* * *
После шестого класса бабушка возила меня в церковь святить яблоки на Спаса в Чернигов, где живут её две сестры. Я вижу у них украинские газеты и журналы. Мне очень понравился этот язык, и я прошу троюродных сестёр, чтобы они писали мне письма по-украински. У одной из сестёр красивый почерк с необычными начертаниями некоторых букв, и я стараюсь его копировать.
В седьмом классе у нас новый учитель по немецкому. Как-то учитель похвалил меня, сказав, что я буду переводчиком. И с тех пор я стал мечтать о профессии учителя немецкого языка. Хотя до этого во всех анкетах писал, что хочу быть художником.
До конца седьмого класса учитель нас не доучил. В мае его забрали в армию. Да и сам я не доучился до конца седьмого класса. Началась эпидемия коклюша.

* * *
Конец мая. Тепло. А мне приходится лежать в больнице и пропускать уроки. От скуки разглядываю на потолке очертания разных фигур. Вот пятно, похоже на Австралию. А вот в этом мне видится стоящий на голове мальчик с собакой.
В палате тишина. Вдруг открывается дверь, и в палату заходит медсестра с какой-то девчонкой. Опять принесли противное лекарство. Девчонка держит в руках термометр.
Закончился обход. Мои соседи по койке уходят в столовую на обед. Мне приносят еду прямо в палату. Я сижу с книгой и жду. Открывается дверь, заходит тётя в белом халате, а с ней та же девчонка. Пока ставят еду, незнакомка всё время смотрит на меня. «Коля, ты слабо кушаешь», — говорит мне тётя в белом халате, забирая тарелку и стакан с ложкой, и они уходят.
Я больше часа сижу сам и уже хотел было лечь, как вдруг в дверях появляется та же самая девчонка. Подходит ко мне и садится рядом со мной на койке.
— Значит, тебя зовут Коля? — с ходу спрашивает черноволосая девчонка.
— Да.
— А меня Рая.
Расспросила, из какой я деревни. Она оказалась из Грушного.
— А в каком ты классе учишься? — спросила незнакомка.
— В седьмом.
— Я тоже. А как ты учишься?
— Хорошо. А ты?
— А какой твой любимый предмет?
— Немецкий язык.
— Какое совпадение! Я тоже лучшая ученица в классе по немецкому.
— А я, — хвастаюсь я, — люблю писать сочинения. Однажды моё сочинение учитель немецкого языка читал всему классу и похвалил меня.
— А мне очень понравился текст про Эрнста Тельмана в учебнике.
— Мне тоже.
— Кем ты хочешь быть?
Я задумался.
— Ты можешь работать в конторе, — посоветовала она.
— Я буду учителем. А ты?
— Врачом.

Рая потом не раз заходила ко мне в палату. Я даже нарисовал ей несколько рисунков.

Целое лето я её не видел. Всё не мог забыть её.

* * *
У нас начиная с пятого класса каждый год новый классный руководитель. Восьмой класс не исключение.
Как-то на уроке русского языка учительница зачитала лучшее сочинение о природе моей одноклассницы. Меня тоже поразили её образы и эпитеты. Через некоторое время одноклассница похвалилась письмом из молодёжной газеты «Знамя юности», в котором литконсультант хвалил её стихи.
Мне самому захотелось попробовать. И вот в редакцию отправляется письмо с таким стихотворением:
Прыйшоў, нарэшце, дзень вясновы.
На двор я выбег пагуляць.
Узяў з сабою кніжку нову
І сеў на лавачку чытаць.

Ответ разочаровал. Мол, что нового я открыл для читателя в процессе сидения на лавочке.
Писать стихи пропало желание.

Позже я вернусь к стихам в девятом классе. Но посвящал я их уже девушке.
Но об этом расскажу позже.

* * *
Начиная с восьмого класса на всех районных олимпиадах по немецкому языку я занимал первое место. В восьмом классе на летние каникулы учительница надавала мне много книг для чтения на немецком языке и справочник по немецкой грамматике. Я за лето переписал в общую тетрадь все грамматические правила.
Из соседних сёл добавились новые ученики, и теперь у нас появился девятый «В» класс.
После второго урока спускаюсь с другом на первый этаж. И вдруг… Да, это была она. Она поднималась со второго этажа на третий. Она ходит в параллельный класс. Она помнит моё имя. Я в десятом «Б», она в десятом «В». Чтобы оказаться возле её класса, направляюсь в библиотеку. Только хотел открыть дверь в библиотеку, как слышу со стороны:
— Коля! Коля! — она была с какой-то девчонкой из вновь прибывших в девятый класс.
— Узнаёшь?
— Узнаю, — отвечаю я и чувствую, что краснею. — Здравствуй!
— Здравствуй! Библиотека закрыта. Коля, а я раскрасила твои рисунки. Хочешь, я завтра принесу тебе их?

Я теперь часто хожу в сторону библиотеки, потому что напротив неё её класс. Сам похожу к ней.
— Коля, а у вас тоже снова черчение добавилось? Ты хорошо чертишь? Словом, будешь себе чертить, так черти заодно и мне. А то у меня четвёрка по черчению. И то уж так… А ты после меня ещё долго лежал в больнице?
— С 22 мая по 4 июня. А ты на олимпиаде была?
— По чём?
— По немецкому.
— Нет. Из нашей деревни не ездили.
Звенит звонок.
— Получи пятёрочку! — провела она меня своей рукой по щеке. — Я уже по химии получила пятёрку.

Теперь мы на каждом перерыве встречаемся возле библиотеки или на лестничной площадке.
Воскресенье для меня самый трудный день, потому что целый день не вижу её.

— Двоек получил много? — с улыбкой спрашивает она меня после третьего урока.
— Много, — улыбаюсь в ответ.

Сегодня под утро приснилось, что я видел её в школе такой маленькой и в пионерском галстуке.
В школе узнал, что вчера она уехала.

Я пишу стихи о ней. Вечером после того, как сделал все уроки, иду в колхозный сад и распеваю их. Бабушка волнуется. Потому что если я упаду, я сам не встану.


* * *
… Она прибыла в наш девятый «Б» класс из другой школы. Весёлая черноволосая девчонка с лучистыми глазами и очаровательным именем Людмила, сначала она просто нравилась мне, а в десятом классе к каждому празднику я подписывал ей открытки и посвящал ей свои стихи, правда, никогда не осмеливался вручить.

Нынешний апрель навсегда останется в моей памяти.
На уроках я украдкой посматриваю на неё, а когда оканчиваются уроки, возле школьной калитки провожаю её глазами. Нам идти в разные стороны....
И зачем так часто повторяется суббота, уносящая с последним звонком радость завтрашней встречи с нею?

Сколько раз порывался подарить ей свои стихи, но всё не находилось удобного случая.
И вот, наконец, случилось! На последнем уроке Таня Макеенко, с которой она сидела, попросила у меня конспект по истории. Передавая через Людмилу конспект, я тут же быстренько протянул приготовленный заранее листок со стихами и припиской: «Люся! Если тебе не понравится, уничтожь это. Только мне ничего не говори. Коля». «И это тоже по истории?» — не ожидая ответа, Людмила механически протянула мой листок Тане. «Нет, тебе», — остановил я её, и Людмила, выхватив у Тани записку, начала её читать.
Я вынуждён был повернуться. Стараясь не покраснеть, ожидал спасительного звонка.
Наконец прозвенело с урока. Она встала из-за парты, и по взгляду я понял, что она что-то скажет мне. «Порви!» — только и нашёлся сказать. Но она спрятала бумажку в портфель, всего лишь сказала: «Ты это сам?»
Я ожидал худшего. «Сам», — смущённо ответил я.
Она всегда торопилась домой, а сегодня вызвалась помогать дежурным.
Сегодня уже я торопился домой.

Четыре дня после этого не отваживался встретиться с её глазами.
Мы всё ещё упорно продолжаем сторониться друг друга. Наконец, она не удержалась и спрашивает меня: «Коля, что нам было по геометрии?»

На последнем уроке без конца переглядывались друг с другом. Эти мгновения были самыми счастливыми в моей жизни.

Третий урок — геометрия. Когда поворачиваюсь к ней, загадочно показывает рукой на доску.
Она уже вообще не заглядывает в класс, избегает меня, простаивает на переменах в коридоре с портфелем в руках, оживлённо разговаривает с подружками, пока не перейдут в следующий кабинет.

Видимо, мой вид бросается всем в глаза. На русской литературе учительница заметила: «Коля, ты сегодня какой-то рассеянный».

Людмила сидит за нами. Мой сосед поворачивается к ней и дёргает её за руку. Она раздражённо приказывает отвернуться, адресуя этот приказ скорее мне. Я на несколько секунд отворачиваюсь, а потом опять наблюдаю за ней, когда она возится с моим другом.
Я кладу свою тетрадь посередине стола, чтобы она заметила написанное на ней своё имя, снова оборачиваюсь к ней.
— Отвернись! А то сейчас поотворачиваюсь! — неожиданно громко выкрикивает она, и все оборачиваются на меня.
До конца уроков больше не оглядываюсь на неё.

…Вот и последний звонок в нашей школьной жизни. Прозвучали напутствующие слова учителей. С цветами, вручёнными на линейке, нерешительно подошёл к Людмиле: «Держи, это тебе!» Но она и не взглянула на цветы, ничего не сказав, отошла в сторону.
Всем классом ходили в лес, а я, вернувшись домой, пошёл через огород в сторону совхозного сада.
Так до самого вечера прошатался один в саду. Только когда порядочно стемнело, вспомнил, наконец, о доме... На середине своего огорода сталкиваюсь с бабушкой, которая уже вышла меня разыскивать. Шагая за ней, молча выслушиваю её упрёки.
— Землемер этот...

* * *
Многие отговаривали меня поступать на учителя. «Ему надо идти на бухгалтера».
Но папа поддержал мой выбор.
И вот я в институте иностранных языков. В приёмной комиссии сообщают, что экзамены на заочное отделение закончились.
Хотя я и не смогу учиться на дневном отделении, мы с папой решаем сдавать экзамены.
По всем четырём предметам мне поставили «четыре». Даже по немецкому языку. Я рассказывал о родной деревне, используя дословный перевод некоторых русских выражений, что меня и подвело.
… Через некоторое время по почте вернулись документы и сообщение, что я не прошёл конкурс. Мне не хватило полбалла.
Что мне оставалось делать? На заочное отделение принимают, только если работаешь в школе. А в школу учителем без диплома никто не возьмёт.
В школе мне дали понять, что это не моя профессия: «Какой из тебя учитель, если ты и мел-то в руке не удержишь?!»
Полный отчаяния, я написал письмо в «Советскую Белоруссию». А сам в тот же день засел за учебники и учебные пособия для поступающих в вузы.
Сижу я так за книгами, и вдруг в дом заходит незнакомая интеллигентная женщина. Представляется корреспондентом «Советской Белоруссии». Сообщает, что меня приняли в институт на заочное отделение. Она побывала не только в институте, но и в моей школе. Ей пообещали, что с января лаборант физики уходит в декретный отпуск и меня возьмут на её место. Она забрала мои документы и попросила несколько моих рисунков. Отец должен приехать в институт за учебниками.
В конце сентября «Советской Белоруссии» появилась её статья, которую я так и не удосужился прочитать.
Журналистке Манаевой Дине Николаевне я также обязан тем, что по её совету я начал самостоятельно изучать английский язык, который мне потом очень пригодится в жизни.

* * *
Я шесть лет проработал лаборантом в Савичской средней школе. Когда болели учителя, меня ставили на замену. Поэтому эти часы вошли в педагогический стаж.
Учителя физики хорошо относились ко мне, особенно Давыдовский Василий Иванович, в которого ещё в десятом классе была влюблена одна моя одноклассница. Он помогал мне, под его руководством я завёл журнал, в котором записывал, какие приборы надо подготовить к каждому уроку и в каком шкафу, на какой полочке и под каким номером находится тот или иной прибор. На все приборы я наклеил номерки.

* * *
Не знаю, как это началось. Но бабушка, похоже, приговорила меня.
Она всегда говорила: «Не смотри на богатых и на учительниц. Присмотрись к какой-нибудь небогатой школьнице».
Вот я и «присмотрелся». Она моложе меня на восемь лет.

… Их класс в кабинете физики. У них не было классного часа, и все ушли. Она вернулась за портфелем. «До свидания Вам!».
Заметит ли она, что я положил в её учебник два стихотворения для неё?

На шестом уроке она что-то показывала соседке из учебника. Не мои ли стихи?
Ночью приснилось, что она зашла ко мне в лаборантскую, села возле меня у окна и сказала: «Если всё это будет продолжаться, я брошусь под машину».

Перед первым уроком я поставил на её парту цветы. «Кто-то поставил нам цветы», — сказала Наташа. «Пусть стоят», — ответила Валентина.

Она сегодня с Наташей дежурная. «Иди в лаборантской протри. Я тебе по дороге что-то расскажу», — говорит она Наташе.
Перед первым уроком завуч проверяла, как подежурили. Заметила воду возле учительского стола. «Это я вчера разлил, когда убирал приборы», — в присутствии Валентины заступился за неё.

Их класс проводит открытое комсомольское собрании для секции классных руководителей. Валентина вела комсомольское собрание и давала анализ успеваемости 8-А класса.

Сегодня вечером бабушку назвал Валечкой.

В учительской на столе вверху стопки тетрадей с контрольной работой по русской литературе лежала её тетрадка. Я прочитал её сочинение, исправив ошибки.

Её соседка попросила перевести письмо из ГДР, и я имел возможность постоять рядом с ней.

Сегодня пришёл гонорар (1 рубль 87 копеек) за стихотворение в районной газете.

Не дождавшись классного руководителя (должен быть классный час), все разошлись. Она сидит одна за своей партой. Я боюсь подойти к ней. Один из дежурных говорит: «Иди прогони эту Феськову».

* * *
1981-й год. Первый день после новогодних каникул. Перед первым уроком Наташа сказала: «Кто-то нашу парту подушил. Молодец!»
Я целый урок носил приборы, чтобы иметь возможность смотреть на неё.
Когда у них была физкультура и кабинет физики был свободен, я открыл её дневник, чтобы положить туда новое стихотворение, и нашёл там стихотворение, записанное немецкими буквами. Я прочитал только начало («Отучаю тебя от встреч. И от губ тебя отучаю») и закрыл блокнот и дневник.
Кому посвящены эти стихи? Почему подпись состояла из букв H.N?

Она опять дежурная. Во время физкультуры я подмёл и вымыл пол, вытер подоконники.
Возвратившись с физкультуры, Наташа удивилась: «Кто-то в классе помыл и подоконники вытер. Молодец!»

Сегодня у них генеральная уборка. Наташа зашла убирать лаборантскую. Я вышел, чтобы не мешать. Когда вернулся, Наташа, заметившая на моём столе стихотворение «Восьмиклассница», спросила: «Это Вы написали?».

На следующий день я слышал, как Наташа рассказывала ей: «Николай Павлович про тебя такие красивые стихи сочинил».
В её записной книжке прибавилась песня «Не отрекаются любя».

Улыбаясь, зашла в класс и поздоровалась почти у своей парты (она сидит за первой партой), чтобы я услышал.

На втором этаже проходит пионерская дружинная линейка, посвящённая открытию двадцать шестого съезда КПСС. Валентина как вожатая выступала на ней. Сильно волновалась.

Сегодня их класс перевели в другой кабинет, и я буду редко видеться с ней.
Когда Оля Целуйко пришла за швабрами, я только и сказал: «Уходите от нас. Скучно мне теперь будет без Вас». «Мы к Вам будем приходить», — пообещала Оля.

Встретился с ней в библиотеке. Когда ей записывали книги, я стоял рядом и жадно смотрел ей в лицо.

На седьмом уроке у них репетиция в актовом зале. Я слушал все номера.
Когда она спускалась со сцены, я слышал, как кто-то ей сказал: «Хороший человек, Валя». — «А пошли вы все».
Вечером послал ей открытку к 8 Марта.
Она мечтает стать юристом.

Сегодня на уроке немецкого языка я давал в её классе тему о Генрихе Гейне. Я рассказал биографию Гейне и прочитал несколько его стихов на немецком и русском. Я знаю наизусть около ста его стихов.
Она передала мне записку: «У Вас когда горе, Вы тоже идёте в церковь?».
После звонка ко мне подошли Рая и Люда и попросили принести собственные стихи.

На уроке она теперь либо молчит, либо отвечает невпопад. Оля Целуйко не выдержала: «Ты на уроке, а не где-нибудь».

Вся группа не выучила стихотворение. Я сказал, что никому не поставлю оценки за четверть. Валя Целуйко осталась после звонка: «Поставьте оценки за четверть. Пожалуйста. Вы меня даже не вызывали». — «Так ведь даже самые сильные ученики молчали». — «Это всё из-за Феськовой».

На уроке физики подавал учителю бобины с учебными фильмами. Когда возвращался в лаборантскую, услышал чей-то голос: «Прости его, Валя».

… Я еду на сессию на целых два месяца.

* * *
Она уже в девятом классе.
Вчера в библиотеке украл её абонентскую карточку. Хочу перечитать то, что она читает. Потом незаметно верну при случае.

«Алло! Валя?» — «Вали нет», — слышу её голос. На той стороне кладут трубку. В учительскую заходит директор, а потом завуч, кабинет которой смежный с учительской, и мне ничего не остаётся, как уйти.
Дома у меня нет телефона.

Сегодня трубку взяла её мама: «Подумайте о её возрасте и что будет, если это станет гласным».

Получил по почте письмо от Валентины:
«Зачем Вы меня преследуете и просите прощения? Вы передо мной ни в чём не виноваты. У меня есть человек, которого я очень люблю, и он меня очень любит».

Послал заметку о летнем школьном лагере труда и отдыха, подписавшись её именем. Она по почте вернула мне эту заметку.
Позвонил, чтобы извиниться. Трубку подняла её мама: «Я догадалась, что это Вы написали. Она не умеет так хорошо писать по-немецки. Больше так не делайте. Я Вам очень благодарна, что Вы не преследуете больше Валю. Забудьте её. Она ещё ребёнок и ничего не соображает».

Сегодня на школьном вечере, посвящённом Дню учителя, Целуйко Светлана и Смеян Дина спели для меня песню «Вологда».
Вчера в районке напечатали моё стихотворение «О голубом» (о её глазах и голубом платье).

На уроке немецкого поднимает руку: «Николай Павлович, я не готова». — «Так вчера же было воскресенье, день такой хороший». Кто-то сострил: «Она кавалера провожала в армию».

Коллега Зинаида Андреевна Курленко что-то рассказывала про их класс. «Вы про девятый «А»? — переспросил я. — «Ты знаешь тот класс, как свои пять пальцев».

Сегодня по просьбе десятиклассников читал свои стихи.

* * *
1982-й год. Предложили путёвку в санаторий. Я отказался.
Моя коллега вышла из декретного отпуска, и у меня отобрали их класс. Теперь я её редко вижу.

Сегодня три часа продолжался педсовет с участием инспекторов, на котором «разгромили» учителей математики.
У меня тоже были проверяющие из районо. Моя коллега заболела, и я замещал её. Проверяющей понравилось, как отвечала Валентина: «Эта девочка приехала из города? У неё такое красивое произношение».
А в её тетрадке нашёл стихотворение:
Сердце девушки — загадка.
Так сказал один поэт.
Хоть и любит очень сладко,
Всё равно ответит: «Нет!».

На отчётно-выборном комсомольском собрании Валентине вручили грамоту райкома комсомола за активное участие в Ленинском зачёте.

Она ходит в лагерь труда и отдыха.
Её одноклассник Миша дал мне её фотокарточку. Он занимается в фотокружке.

Вечером ходил в кино. Я сидел через ряд за нею. Я не видел ничего, что происходило на экране. Всё время смотрел на неё. Она сидела с каким-то парнем, склонив голову на его плечи.

* * *
Она уже в десятом классе.
На одной из перемен её одноклассник Лабовский Николай подходит ко мне: «Валя просила справочник по немецкой грамматике». — «Хорошо, завтра принесу».

После кино её провожает Баранов Сергей. Я провожал её глазами, пока они не скрылись за магазином.
Кстати, Сергей приглашал её на танец, но она отказалась.

Вчера был КВН между десятым «А» и десятым «Б» классом. И зачем я согласился войти в жюри? Десятый «Б» не даёт мне прохода.

Сегодня замещал урок истории в её классе. Мне передали записку. Я долго не решался её раскрыть. А когда прочитал, все заулыбались. А Каледа Валя сказала: «Вам полезно улыбаться, Николай Павлович. Вы такой грустный».

В учительской говорили, что она поссорилась с Сергеем.

Сегодня в десятых классах читал письмо Карла Маркса к Женни Маркс. «Будто нам написано. Жаль, что мы живём не в девятнадцатом веке», — так отреагировали в её классе.

В кино она приходит без Сергея, с мамой или подружкой.

Четвероклассники уговорили на моём уроке поставить «Золушку» в детском саду, и я получил предупреждение за самодеятельность.

Сегодня у неё последний школьный звонок. Она выступала от имени десятого «А». Выступала и её мама.
После линейки они фотографировались все классом.
Каледа Валя, проходя мимо меня, произнесла: «Я Вас понимаю, Николай Павлович».

У неё только одна четвёрка за десятый класс — по астрономии.

Вечером ходил на фильм «В моей смерти прошу винить Клаву К.».
Она осталась на танцы, но не танцевала.
Провожал её Толя Купцов.
У калитки я услышал, как кто-то обращался к Сергею: «Где твоя принцесса?».

Выписал ей на полгода журнал «Юность» и «Советский экран».

Директор подозвал меня к себе в кабинет: «Я не как директор, а как человек хочу посоветовать Вам. Вы роняете свой авторитет. Как только этот класс сдаёт экзамен, и Вы там. Уж лучше бы подошли ко мне и попросили какой-нибудь билет. А не так открыто». — «Я понял. Я постараюсь».

Она получила аттестат.
Выпускной совпал с днём её рождения.
Для неё двойной праздник.
А для меня — конец нашим встречам.

* * *
Институт я закончил с красным дипломом. В ресторан с группой я не ходил. Меня пригласила к себе домой Дина Николаевна Манаева, моя знакомая журналистка из «Советской Белоруссии». Оказалось, что поэт Александр Дракохруст, чьи книги стихов вместе с множеством книг по педагогике и психологии она всегда присылала мне, её муж. Я отметил своё окончание института в прекрасной компании. Александр Абрамович показал свою огромную библиотеку — целую комнату с одними книгами. Мы слушали пластинки его любимого Булата Окуджавы.
На вокзал нас провожали их сыновья.

За время учёбы в институте я с папой побывал только в парке отдыха имени Горького, в музее, где проходил первый съезд РСДРП и в Хатыни.

После окончания института с меня сняли первую группу инвалидности, поменяв на вторую. Хотя инвалидность я получил только после окончания школы. Папа как-то не думал об этом. Как и моя бабушка получала мизерную колхозную пенсию (в совхозе она писала трудодни на мою маму), отказавшись от пенсии за погибшего на войне сына. «Я сына не продавала», — говорила она.

Часть вторая

В ночь с двадцать пятого на двадцать шестое апреля 1986 года все спокойно спали и ещё не знали о том, что случилось.
На Чернобыльской АЭС проводились эксперименты, закончившиеся трагедией.
Людям не сразу сообщили об аварии, боялись паники.
Только двадцать восьмого апреля 1986 года по телевидению передали скупое сообщение Совета Министров СССР об аварии. Лидер партии и страны Горбачёв молчал.
Людям рекомендовали закрывать колодцы. Радиация была страшна тем, что она невидима. Каждая пылинка, каждый листок и цветок становились источником повышенной радиации.
Хоть и было тревожно, но люди сажали огороды, не будучи уверенными, что придётся убирать урожай.
На одиннадцатый день после аварии на ЧАЭС Председатель Государственного комитета по использованию атомной энергии СССР Андраник Мелконович Петросьянц хладнокровно заявил: «Наука требует жертв».
Первого мая, как ни в чём не бывало, в Киеве дети с цветами шли в праздничных колоннах.
В Савичской школе, которая входила в тридцатикилометровую зону, где я работал учителем немецкого языка, занятия продолжались до седьмого мая, и дети днями гуляли на улице.
Рекомендации Гомельского облисполкома были переданы по радио только восьмого мая, но и это были только рекомендации. Они были выдержаны в оптимистическом тоне: прямой угрозы здоровью и жизни нет.
После седьмого мая в Савичской школе поселились военные. Над тридцатикилометровой зоной летали вертолёты, дома и крыши мыли каким-то раствором из шлангов военные машины. Людей проверяли на радиацию. По всем улицам проложили асфальт. Поснимали у всех заборы.
Нас ещё не эвакуировали, а «Комсомольская правда» восемнадцатого мая поспешила сообщить, что все жители из тридцатикилометровой зоны эвакуированы. Хотя жители многих деревень оставались в «зоне» до конца сентября.
Больше всех отличилась республиканская газета «Звезда». После дезактивации деревни Савичи в центре деревни был проведён митинг, который третьего июня в газете был подан как реэвакуация в родную деревню. Хотя там не упоминалось само географическое название Савичи, но по фотографиям мы сразу узнали самих себя.
Поэтому, когда я прочитал в журнале «Юность» повесть украинского врача Юрия Щербака «Чернобыль», я написал автору повести, что в Белоруссии дела обстоят не лучше. Это притом, что в первые же дни радиоактивное облако накрыло две из шести областей Белоруссии.
Моё письмо Юрий Щербак без изменений опубликует в своей книге «Чернобыль». Эту книгу можно найти в интернете.
Ни разу — ни в первые дни аварии, ни в последние дни президентства — Горбачёв так и не побывал в чернобыльской зоне. Только Николай Иванович Рыжков не побоялся посетить второго мая район Чернобыля.
От нас скрывали всю информацию о случившемся. Сам Горбачёв ни разу не посетил Припять.
Академик Легасов — один из немногих учёных, кто с первых дней оказался на месте катастрофы и боролся за объективное понимание её причин и последствий. Спустя два года после катастрофы он покончил с собой.

* * *
У кого были возможности, уехал. Школьников вывезли только в июне. А мне куда?
Целое лето прожил в своей деревне. Утром ходили слухи о выселении, а вечером всё оставалось по-прежнему. Тонны воды ушло на обеззараживание асфальтированных улиц, крыш и заборов. Дезактивировали одежду рабочих, смывали радиацию в деревенской бане.
На одной улице, по которой ходили школьники в школу, нашли неразорвавшуюся со времён войны бомбу.
Когда понял, что уезжать всё равно придётся, начал искать работу. В Ветковском районо сказали, что они сами под вопросом, что у них тоже есть радиация.
Написал письмо в Буда-Кошелёвский отдел народного образования. Ответили, что есть свободное место учителя немецкого языка в Недойской средней школе.
Мы с отцом отправились в Недойку. Пока доехали, был уже поздний вечер. В школе застали только завхоза Василия Васильевича Мороза. Он постелил на полу в школьном музее на втором этаже. Утром нас встретила молодой директор Кравцова Елена Константиновна, забрала мои документы и сказала, что можем переезжать.
Переехали мы в конце сентября. Со всей мебелью, вещами и несколькими бумажными мешками моих книг. Пока приехали, было уже темно. Ключ от дома в самом конце улицы был у водителя. Вещи сгрузили в сарай, спали на оставшихся от хозяина кроватях.
Накануне годовщины Октября нас переселили в каменный четырёхкомнатный дом, так как с нами приехала бабушка и сестра папы, моя крёстная (через год она, как и другие самосёлы, вернётся в Савичи, хотя председатель сельского Совета позже выделит ей отдельный домик).
В Недойке мне нравилась школа, хотя она и была всего лишь двухэтажная и там не было параллельных классов. Нравился учительский коллектив. После первого года работы две мои выпускницы поступили в институт иностранных языков на факультет английского языка (тогда только открывался такой факультет для не изучающих в школе английский).
Может, потому что мне нравилось в школе, мне даже название деревни казалось поэтическим. Хотя деревня была в забитом колхозе, по улицам в дождливую погоду, не считая чернобыльского посёлка и центральной вымощенной булыжником улицы, нельзя было пройти через грязь. Моих родных угнетало здесь то, что из переселенцев мы были одни из Савич.
А в школе здесь была сильная школьная комсомольская организация. Когда однажды один ученик в грубой форме ответил мне: «Сдался мне твой немецкий», я вышел из класса в учительскую. Через пять минут меня позвала комсорг класса в класс. Там уже была директор школы, в присутствии которой ученик, нагрубивший мне, при всём классе просил у меня прощения. Спустя год или два, когда он окончил школу, на автобусной остановке он ещё раз попросил у меня прощения. На что я ответил: «Я этого уже не помню. Мне приятно, что ты остался человеком».
Здесь же, в Недойке, я столкнулся и с бюрократией. Возле школы три года в забитом ящике стоял памятник советскому солдату. Я написал стихотворение об этом и послал в обком партии. А также о том, что построенные в низине (главное, что рядом с трассой) дома для переселенцев продуваются через огромные щели под окнами, а в погребах целое лето стоит вода. Памятник вскоре установили в центре деревни. А вот какой-то строительный начальник грозился исключением меня из партии, в которой я никогда не состоял.

* * *
До второй зимы на чужбине бабушка не дожила.
Когда я пришёл из школы, она уже была почти неживая. Тяжело и часто дышала.
Я поцеловал её, попросил прощения и заплакал. Она еле слышно прошептала: «Прости меня, внучек».
В 20 часов 15 минут бабушки не стало. После остановки дыхания она ещё три раза вздохнула ртом и заснула навсегда.
Я стоял возле любимой бабушки и рыдал.
Целую ночь читал перед иконой Евангелие.

* * *
Какой я был дурак, что спорил бабушкой в Савичах, доказывая, что Бога нет. Особенно за один мой поступок не могу простить себя. Как раз на Пасху по радио шла передача «Для верующих и неверующих». Бабушка подошла и выключила радио. Чёрт дёрнул меня включить радио снова и дослушать передачу до конца.
А вообще-то я никогда не отказывал бабушке прочитать вслух Евангелие.

* * *
Роман с учительницей в Недойке закончился ничем. Бабушка была права: учительницы не для меня.
Хотя она и принимает мои стихи, но её больше интересуют её ученики, с которыми она не расстаётся даже на переменках.
Мой роман продолжался всего год. Я немногословен по сравнению с физиком, который вдобавок ещё и играет на гитаре. А я с учительницей вообще робею.
Все думали, что скоро будет их свадьба. Но они вдруг поссорились. Да так сильно, что её целые сутки никто не видел.
А потом она вышла замуж за сына нашей технички.
А я… А я влюбился опять в ученицу.

* * *
На четвёртую весну в Недойке папу парализовало. Папа обычно утром ходил подбрасывать уголь в кочегарке (в чернобыльском посёлке отсутствует газовое отопление). А в это утро он напугал меня, упав с кровати. «Скорая» констатировала инсульт.
… В кабинете невропатолога я пытаюсь дать врачу двадцатипятирублёвую бумажку. Незаметно положив её на стол, я со всех ног убегаю из кабинета. Врач догоняет меня:
— Это что такое?
— Может, лекарство какое надо. Знаете, какое время. Спасите отца, пожалуйста
Это как раз было время перестройки.
— У нас всё есть. Я сделаю всё возможное. Но я не Бог. Я свою мать не мог спасти.
Папа пролежал в районной больнице месяц. Сестра взяла отпуск за свой счёт и приехала из Чернигова в Недойку.
Через месяц папу выписали. Он учился ходить на костылях.
Мы с сестрой ездили в обком с надеждой, что нам поменяют дом на квартиру в Гомеле или Светлогорске, где после аварии на ЧАЭС проживала в малосемейке моя мама с бабушкой. Туда её забрала тётя Юля. Куда я только ни писал: в Верховный Совет республики, в областную газету, Горбачёву. Отовсюду приходил один ответ: вам уже один раз дали жильё. Не помогло даже рекомендательное письмо общества инвалидов и статья гомельской корреспондентки.
Так нам пришлось сложиться с сестрой на дом на Украине и переезжать на родину мужа сестры.
Вещи поехали отдельно, а меня с отцом вёз на своём автомобиле брат мужа сестры. По дороге он с гордостью рассказывал, что рядом с ними есть Монумент дружбы, возле которого каждый год на День молодёжи встречаются люди из трёх республик.
Дом оформили на отца, надеясь получить от государства квартиру в Городне.
Но и здесь меня записали на очередь не как чернобыльца, а как инвалида на такую очередь, что надо ждать всю жизнь.

* * *
Я думал, что сделал только одну ошибку в своей жизни, поверив Горбачёву.
Но я ошибся и во второй раз, поверив Кашпировскому.
У папы катаракта ещё с Савич. А теперь он еле видит и на второй глаз.
Я решил свозить его в Киев к психотерапевту Кашпировскому, прославившемуся благодаря телесеансам гипноза и «психотерапии» по телевидению. Он якобы снимает боли, лечит чуть не все болезни и даже проводит обезболивание во время операций — через экран телевизора.
Остановились у папиной двоюродной сестры, тёти Сони. Она всячески пыталась отговорить меня от этой затеи, возила по церквям и музеям.
Но мы всё равно пошли на сеанс Кашпировского. Я ещё купил два иллюстрированные книги о нём, каждая по двадцать рублей.
Когда приехали домой, я еле довёл папу домой с автобуса. Он вообще перестал видеть. По дому ходил с помощью верёвки. Пришлось везти на операцию в Чернигов.

* * *
Я сразу начал искать работу. Поездка в облоно не помогла. Заврайоно сказал, что нет мест. Кто-то подсказал обратиться в школу-интернат для сирот и в детский санаторий. Там не было немецкого языка. Кто-то посоветовал обратиться в Дом пионеров.
Когда я зашёл в Дом пионеров, все были в отпуске, кроме методиста. Она (тоже из зоны отчуждения) посмотрела мой диплом и Почётную грамоту по результатам аттестации, которая только вводилась, заметку из районной газеты про мой Клуб интернациональной дружбы и пообещала передать всё директору. На следующий день я был принят на работу руководителем Клуба интернациональной дружбы.
Как-то в сентябре я прочитал в пионерской газете про евангельскую миссию в немецком Констанце. Я написал туда от имени КИДа школы-интерната. Моя коллега, которая ходит к детям туда на занятия, сказала как-то, что пришло письмо из Германии на школу-интернат и подарки. Так завязалось сотрудничество Констанца и интерната для сирот. Немцы часто приезжают в интернат, привозят подарки, делают ремонт, забирают детей с воспитателями на отдых. Кто написал то первое письмо в Констанц, до сих пор так никто и не знает.

* * *
Ещё в Савичах и Недойке выписывал более сорока пяти газет и журналов — советских и зарубежных. Центральных, республиканских, украинских, казахстанских, немецких польских. На русском, белорусском, украинском, немецком и польском языках. Читать газеты меня приучил учитель истории Гресь Пётр Максимович и классная руководительница выпускного класса Нина Николаевна, чьи уроки астрономии и классные часы все слушали на одном дыхании.
Стоимость половины изданий мне компенсировали гонорары за стихи, статьи и кроссворды в разных газетах.
Информация из разных источников помогала мне ориентироваться в политической ситуации. Правда, один раз я ошибся, когда в начале перестройки в споре с бабушкой сказал, что Горбачёв будет вторым Лениным. Проницательная бабушка ответила, что чёрт шельму метит.

В одном здании с Домом пионеров на первом этаже размещался историко-краеведческий музей. Там работала прекрасная женщина-пенсионерка — Кухаренко Елизавета Филипповна. Я часто туда заходил. Давал читать газету «Гласность», когда запретили Коммунистическую партию Украины. Ободрённая статьями в газете, она собрала коммунистов и уговорила создать районную организацию Социалистической партии Украины. По её рекомендации и я стал социалистом.
Первые партийные собрания (до меня) проходили на стадионе. Потом горсовет разрешил всем партиям проводить партсобрания в одном из помещений горсовета.
В партию меня принимали в малом зале Дома культуры вместе с тремя ветеранами.

* * *
Как бурно у нас проходили партийные собрания! Особенно перед седьмым ноября и первым и девятым мая. Всегда выходили целыми колонами и с песнями и красным флагом шли по центральным улицам.
Вскоре образовалась Коммунистическая партия Украины, но не все бывшие коммунисты перешли туда.
Хоронили коммунистов тоже с красным флагом, над могилой произносились речи.
Хочу отметить самых активных и принципиальных коммунистов. Это Саушева Зинаида Леонтьевна, Подкур Михаил Михайлович, Пивень Андрей Тимофевич, Дольский Павел Алексеевич, Гордейко Тамара Ивановна, Билоус Иван Андреевич, Кухаренко Елизавета Филипповна, Самойленко Иван Петрович, Осипенко Иван Макарович, Гречуха Николай Фёдорович.
От Компартии меня и выдвинули в депутаты районного совета. Тогда ещё не было партийных списков. И за депутатов голосовали по отдельности. Я победил всех. Меня знал весь город. В каждом номере районки выходили мои статьи.
Когда во второй раз меня снова выдвинули в депутаты, я обошёл все дома по своему избирательному участку. В одном доме был гость из Киева. Он удивился: «Первый раз встречаю депутата, который бы лично спрашивал своих избирателей, в чём они нуждаются».
Я прочитал из газет о создании на Украине «Движения за СССР». Нашёл с полдесятка единомышленников. Пешком исходил весь город, собирая подписи за референдум об экономическом Союзе с Россией и Белоруссией. Одна учительница-националистка написала на меня жалобу в прокуратуру.

* * *
Восьмого февраля 1995 года, придя домой из школы, где я проводил уроки немецкого языка, узнал от отца, что мне уже пять раз звонили из прокуратуры и просили срочно перезвонить. Я тотчас же позвонил помощнику прокурора и спросил, когда мне можно прийти. Мне ответили, что я должен явиться немедленно. Я объяснил, что смогу прийти к 15 часам, но не более, чем на пятнадцать минут, так как в 15:20 я должен быть на работе в Доме школьников. На что мне ответили: «Не нужны мне ваши пятнадцать минут, предупреждайте свою администрацию, это ваши проблемы». Я поинтересовался, зачем меня вызывают и узнал, что поводом для вызова послужила моя информация об обществе-движении «За Советский Союз», помещенная в районной газете.
Три дня подряд меня держали от трёх и более часов в прокуратуре, всячески угрожали и требовали назвать адреса общественного движения «За Советский Союз», а также адреса тех, кто подписался под Обращением к Верховному Совету Украины с требованием назначить проведение референдума об отношении к экономическому и политическому союзу Украины, России, Белоруссии и Казахстана. От меня требовали, чтобы я подписался в том, что я сознательно нарушил статью 62 Уголовного кодекса (проведение подрывных действий против существующего строя и призыв к насильственному изменению территориальной целостности Украины). Требовали адреса членов общества и данные о тех, кто подписался за проведение референдума.
Хотели сделать из меня преступника. Обзывали фашистом, которого следует выселить в Чернобыль, «тамбовским волком».
Три дня подряд, без разрешения на то районного Совета народных депутатов, помощник прокурора Городнянского района Загуменник Николай Григорьевич обращался со мной — депутатом районного Совета — как с матёрым преступником. Ко мне применялись угрозы, шантаж, унижение человеческого достоинства.
Мне даже не разрешили отнести лекарства больному отцу. «Не сдохнет он», — заявил помощник прокурора.
Выйдя из прокуратуры поздно вечером, я поскользнулся и упал. В тёмном переулке пролежал на мокрой земле около часа. Если бы случайно не помогли люди, вряд ли бы всё благополучно обошлось.
Я не мог уйти из прокуратуры раздетым, потому что не могу сам одеться.
Удивляют «меры наказания» помощника прокурора, вынесенные областной прокуратурой: «С учетом непродолжительного времени работы на занимаемой должности и других обстоятельств, Загуменник строго предупреждён, к нему также приняты меры материального воздействия».
А «наказанного» помощника прокурора вскоре перевели на работу в Киев. Как и следовало ожидать в «правовом государстве».

* * *
В конце июня 1994 года, накануне первого тура президентских выборов, в районном Доме культуры состоялась встреча с известным правозащитником (так, по крайней мере, его называли в расклеенных по всему городу объявлениях) Левком Лукьяненко.
Зачем же приезжал в Городню Левко Лукьяненко? Оказывается, его тревожит «низкий уровень национального сознания» и то, что «вредоносные коммунисты» провели в Верховную Раду Украины много своих кандидатов.
Раздражает Лукьяненко и то, что «по всей большой Украине на каждом шагу стоят образы коммунистических вождей, серпы и молоты, пятиконечные звезды, советские гербы».
На мой вопрос, кому же верить — ему или известному диссиденту Александру Зиновьеву, которого правящие круги относят к «красно-коричневым» за его нелестную оценку новых властей («то, что случилось после коммунизма — хуже, чем было»), Левко Лукьяненко ответил, что у Александра Зиновьева, к великому сожалению, ум вышел.

* * *
Этот открытый текст, опубликованный Степаном Хмарой в газете «Украина молода» 24 сентября 2008 года, является жёсткой публичной критикой Левка Лукьяненко — известного украинского политического деятеля, диссидента и первого Героя Украины, бывшего штатного пропагандиста Радеховского райкома КПУ Львовской области, который писал в своих мемуарах, что при немцах впервые наелись хлеба:

Левко Григорьевич!
Вынужден отметить, что, к сожалению, не могу использовать общепринятую форму вежливости и уважения в таких случаях («Уважаемый»), потому что ваша аморальная сущность мне давно известна. Поэтому лицемерить не хочу. Однако я никогда публично не высказывался о ваших неблаговидных поступках, соблюдая этику бывшего политзаключённого.
Нарушить молчание меня вынуждает мой гражданский долг украинского патриота…
Я понимаю, что ваш нынешний позорный поступок имеет корни в вашей аморальности, политическом пигмействе и корыстолюбии. Факты? Их немало. Приведу лишь некоторые в качестве примера.
Я был шокирован, когда вы в селе Семиполки на черниговской трассе сбили своей машиной женщину, переходившую дорогу. Более того, вы кощунственно пытались оклеветать погибшую, мол, она якобы была пьяна, хотя это была отвратительная ложь. Случилось это в начале 1992 года. Мне было страшно видеть вас после этого ужасного случая весёлым и в хорошем настроении. Не мучила ли совесть бывшего парторга юридического факультета Московского университета Лукьяненко?
Я хорошо помню, как вы пресмыкались перед президентом Кравчуком и разрушали Украинскую республиканскую партию, чтобы заручиться его благосклонностью, потому что вам очень хотелось поехать послом в Канаду. Кроме как посмешище для Украины, вы в этой прекрасной стране ничего хорошего не сделали.
За потакание опасным авантюрам Юлии Тимошенко она вас щедро отблагодарила. Вы выпросили депутатский мандат для дочери вашей жены, а Юлия Владимировна не скупилась на щедрые подарки, которые вы с удовольствием принимали, например — подаренный вам в 2007 году ко дню рождения джип марки Lexus. Эти (и не только) подачки вы «отрабатываете» позорными поступками против Украины в это тяжёлое и ответственное для неё время. И не стоит делать вид, что Лукьяненко не понимает, что происходит, какие ставки и на кого сделаны в Кремле.
… А была ли когда-либо не показная, а настоящая честь? Это уже тема отдельного исследования. Пусть об этом расскажут те, кому довелось пересекаться с Лукьяненко на долгих тюремных дорогах. Им есть что сказать.
С отвращением,
Степан ХМАРА.

* * *
Левко Лукьяненко прославился своими расистскими высказываниями, выступая против межрасовых браков и заявляя о том, что «Украина — страна белой расы».
«Украинец (украинка) имеет право жениться на представителе (представительнице) цветной расы, однако обязан (обязана) выехать с Родины, соответственно избавившись гражданства Украины. Так будут соблюдены справедливые основы равных прав: право человека на брак с небелым человеком и право государства оставаться страной белой расы», – заявлял он.
Причём сам Левко Лукьяненко учился в Московском государственном университете имени Ломоносова, да ещё на юридическом факультете, куда принимают выборочно особо проверенных, куда поступить можно было, только получив рекомендацию у карательных органов, которые он якобы ненавидел.

* * *
Я просто обязан привести полностью свою статью в черниговской газете «Серп і молот» от девятнадцатого июля 1997 года:

Горький осадок остался в душе ветеранов после фестиваля молодёжи, состоявшегося двадцать девятого июня 1997 года в селе Сеньковка на границе Украины, России и Белоруссии. Власти сделали всё, чтобы как можно меньше ветеранов оказалось на этом мероприятии. Они не заинтересованы во встрече боевых друзей трёх славянских республик, тем более что ветераны всегда выходят под знамёнами, под которыми они добыли победу. Они, ветераны Великой Отечественной, сегодня не нужны «незалежной Украине».
Для того, чтобы попасть к Монументу дружбы, сегодня нужно иметь пропуск. Тогда, в 1941–1945 годах никто не требовал от белорусов и россиян пропусков, чтобы защищать украинскую землю. А сегодня, чтобы попасть на праздник, у граждан Украины требуют пропуска. Неудивительна реакция молодёжи на приезд ветеранов: «И вы здесь? Вы тоже молодёжь?»
Надо было спросить более откровенно: «Чего вас сюда принесло?»
Гнев и возмущение вызвало у ветеранов и коммунистов поведение представителя Городнянской районной госадминистрации, бывшего заведующего районным отделом образования Николая Анатольевича Конопацкого, запретившего ветеранам пройти к Монументу с красным знаменем. Кощунственны и смехотворны были «аргументы» этого служащего украинской державы, что если делегация Украины выйдет под красным знаменем, то это чуть ли не приведёт к мировой войне.
Что для сегодняшних властей обидеть беззащитного ветерана? Главное — угодить своему начальству. Тем более, что угождать в этом году пришлось самому пану Курасу из Киева. В отличие от всех выступавших заявивших, что они не признают преступно созданных границ и таможен, этот пан всю свою речь построил на том, как «широко» отмечался в Украине так называемый День Конституции и что, наконец, в этом году произошло самое выдающееся событие — установление границ между Украиной и Россией.
По поводу Дня Конституции могу добавить только, что в Украине теперь есть два государственных праздника, которые празднуют только паны — День независимости и День Конституции. Большего позора, когда пришедших на «праздник» отмечали по спискам организаций, в Украине ещё никогда не было.
Вместе с ветеранами ездил на фестиваль и я с товарищем. Поскольку идти под чужими знамёнами у нас не было никакого желания, мы перешли к российской делегации. Заметив у нас на пиджаках значки с коммунистической символикой, нас окружили многочисленные репортёры из России и Белоруссии. Мы охотно давали интервью корреспондентам с диктофонами и видеокамерами.

* * *
В городе из учителей у меня первого появился компьютер. Клаус-Петер Бах из Меммингена, оказывающий гуманитарную помощь Чернигову, подарил мне компьютер. Мы с ним переписывались давно. Я высылал ему рукописи своих учебных пособий, а он присылал мне набранные тексты, которые я потом просил размножить мне на ксероксе в лесхозе (там работал один знакомый).
А до этого мне ещё в Недойке за сто рублей мои заметки в газетах «Нойес лэбэн», «Фройндшафт» и «Роте фане» размножил на фотобумаге фотограф, приезжавший в школу делать выпускные фотоальбомы.
С компьютером из Германии случилась целая история. Начальница областного управления образования отдала мой компьютер вместе с принтером в Щорс. Одежду и продукты тоже кто-то присвоил. Когда Бах узнал, что компьютер до меня не дошёл, он обещал устроить международный скандал. Компьютер мне в конце концов вернули. Правда, с множеством вирусов и порнографическими фотографиями.
Когда лет через десять я попросил у начальника отдела образования компьютер для кружка немецкого и английского языка, Юрий Васильевич Денисенко сказал: «Для Вашего кружка компьютер не нужен».

* * *
Рухнула моя последняя опора в жизни.
Папа умер неожиданно для всех. Хотя он и очень болел последнее время и говорил, что не доживёт до Пасхи, но после девятого мая ему стало легче, он стал выходить с одним костылём на лавочку и в магазин.
В тот вечер папа поужинал и лёг спать. Он всегда ложился очень рано при работающем телевизоре. А я ещё до полвторого ночи готовился к урокам. Потом подошёл к папе, чтобы он помог меня раздеть и накрыть одеялом. «Папа», — позвал я, но он не отвечал. «Папочка, папочка, дорогой». Папа не подавал никаких признаков жизни. Его лицо было холодное. У меня дрожали руки и ноги, не мог попасть зуб на зуб. Еле дождался «скорой». «Пожалуйста, помогите, может, ещё можно спасти». Фельдшер скорой помощи пощупал пульс на шее и сказал: «Он уже труп». Потом начал спасать меня.
Я попросил, чтобы привезли сестру.
Был совсем рядом и не заметил, когда папа умер.

* * *
Хочу добавить ещё пару слов о папе. Папа окончил всего четыре класса. А потом началась война. Его брат, именем которого меня назвали, погиб на фронте. Папа был разнорабочим — от пастуха до плотника.
Папа лучше всех в деревне плёл кошели — плетёные корзины из дранок (тонких полосок из древесины, обычно из ели, сосны, осины, липы), которые носили на спине. В них переносили зерно, картошку, овощи и хранили яйца. У папы всегда были самые аккуратные кошели.
А ещё, когда пахали огород или выполняли другую работу и угощали работников, то нас, детей, всегда отправляли в другую комнату, чтобы мы не присутствовали, когда пьют водку.
Папа никому не позволял материться в доме. Может, потому я никогда за свою жизнь не произнёс ни одного матерного слова.
А как папа гордился, что ходил на выборы голосовать за сына!

* * *
С Валентиной я был знаком давно. Я учил её младшую дочь. Встречаясь в городе, мы часто спорили на политические темы.
Уже после смерти отца она пришла ко мне — набрать на компьютере сценарий свадьбы (она подрабатывала тамадой).
У меня что-то ёкнуло в сердце — и я понял, что эта та женщина, которая может принести мне счастье (я знал, что её муж умер и даже был возле её дома в день похорон, но не решился войти в дом).
Я набрал текст, а потом ещё долго читал ей с монитора стихи о любви моих любимых поэтов (прочитать наизусть я не решился).
Она тоже знала про смерть моего отца.

* * *
Двадцать пятое июля 2002 года я запомню навсегда.
Она пришла ко мне вечером и принесла мне ужин. Её уха была непревзойдённой.
Я читал ей стихи, а потом она ушла. «Вы придёте?», — робко спросил я. Она пообещала прийти завтра.
Я всю ночь не спал, ждал утра.
А утром она пришла и забрала меня к себе.
Я купил ей самых лучших, которые были в магазине, конфет.
Она познакомила меня с двумя дочерьми.
Её дочери одобрили её выбор. Младшая дочь Иришка, которой я не раз ставил двойки за невыученный урок, сказала маме: «Он самый справедливый учитель». «И водки не пьёт», — поддержали две другие дочери.
А через несколько дней был день её ангела.
Пришли её подруги, они были удивлены, когда она сказала, что теперь мы будем вместе.
Позже нас приходили поздравить мои коллеги.

* * *
Мы ходим в разные школы, и я не могу дождаться, когда она придёт.
Приезжала её тётя, которая растила её. Она рассказала, как ей трудно было в девяностые годы. Бывали дни, когда сидели без хлеба. Я пообещал, что теперь без хлеба сидеть не будут.
Мы ездили в свадебное путешествие. Побывали у моей троюродной сестры в Чернигове и у моей крёстной в Савичах, где живут самосёлы. Крёстная была рада за меня.
В сентябре на мой день рождения она устроила для меня праздник. Собрались наши родственники и друзья. Она играла на баяне, гости пели песни и танцевали. Александр Верхуша снимал всё на видео.

* * *
Сегодня ночью она расплакалась. В моём доме она нашла фотографии девушки, много фотографий. Младшая дочь успокоила её, что это было до неё.
Вечером её ждало моё письмо. Я сам удивляюсь своему красноречию. Во мне проснулся Тургенев и Маркс, письмо которого к Женни я выучил наизусть:
«Валюша, милая моя, прекрасная моя, дорогая и единственная моя! Прости меня за вчерашнее недоразумение, за то, что невольно заставил тебя страдать. У меня нет теперь никого другого, кроме тебя. Ты для меня самый родной человек на земле. Если кто-то и нравился мне, то это уже в прошлом.
Язык мой бессилен выразить, как я люблю тебя. Сколько в тебе красоты и очарования! Никто так не был любим, как ты.
Я всегда буду любить тебя так, как любил до сих пор, и даже больше. Мы не видимся только несколько часов, а кажется — целую вечность.
Только вчера мы расстались, а мне уже снова хочется видеть тебя, не сводить глаз с тебя, целовать твоё прелестное лицо, каждая чёрточка которого сводит меня с ума. Если б ты знала, как сильна моя любовь к тебе. «Я ваши волосы себе в медальон положу и носить буду». Помнишь у Тургенева — «Первая любовь»?
Мои губы будут вспоминать вкус твоих поцелуев. С какой нежностью я смотрю на тебя в те минуты, когда ты рядом. Я не раздумывая отдал бы свою жизнь за твой прелестный профиль, за твои глаза-магниты, за каждую чёрточку твоего такого дорогого лица. Тебе и только тебе я хочу посвятить всю свою жизнь.
Возможно, ты считаешь, что я сошёл с ума. Но я люблю тебя, моя дорогая, единственная, неповторимая и святая. Я не могу подобрать слова, чтобы выразить, как я люблю тебя, солнышко моё дорогое. Я люблю тебя очень-очень-очень и не забуду тебя никогда.
Зачем ты такая красивая? Мне тяжело прожить без тебя даже полдня. Я люблю тебя всю, от начала и до конца. Моё сердце горит и сгорает возле тебя, все мои мысли настроены только на твою волну. Ты одна для меня дорогая на всём земном шаре.
С тех пор, как я полюбил тебя, ты имеешь необыкновенную власть надо мной. Ради тебя я готов сделать невозможное. Нет таких слов, чтобы выразить, как я люблю тебя. Люблю — не то слово. Я радуюсь встречам с тобой как подаркам. Каждый день моя первая и последняя мысль — о тебе.
Для меня не существует жизни без тебя. У меня одна только ты и есть, самая красивая, самая умная, самая добрая, самая необыкновенная. И даже без драгоценностей во всей вселенной нет более очаровательной женщины, чем ты. Кто-то из великих сказал, что драгоценности нужны только для того, чтобы скрывать недостатки. Ты же и без них необыкновенно красива. Второй такой нет во всей вселенной.
Я так люблю твои очаровательные глаза и губы, твои милые плечи и шею, твои дорогие ушки и носик, которые так прекрасны даже без украшений. Язык мой бессилен выразить, как я люблю тебя. Сколько в тебе красоты и очарован