Блог пользователя calinichenko

1. О СВЕРХЕСТЕСТВЕННОМ
Сверхестественное есть искусство

Лекция 1
МАТЕРИАЛИЗМ И ИДЕАЛИЗМ
Матриархат и патриархат

Основной вопрос философии, писал Энгельс, есть вопрос о том, что первично – дух или материя. В зависимости от того, как решается этот вопрос, философия делится на материалистическую и идеалистическую. Материалистическая философия утверждает, что всё начинается с материи, а идеалистическая – с идеи. Но в любом случае этот вопрос решается по–философски, т.е. в общем. И именно поэтому он до сих пор не решён. И дело здесь не только в том, что общие, или как их ещё называют, универсальные решения, по словам Маркса, не годятся ни для одного конкретного случая, поскольку каждый конкретный случай обладает своей, только ему присущей особенностью, которую общее решение как раз и не учитывает. Общее решение, отвлекаясь или абстрагируясь от частностей, в конце концов отвлекается от всего, поскольку всё состоит из этих самых частностей, и в итоге становится пустым и поверхностным. Ленин, не заметив этого, в “Философских тетрадях” писал, что абстракции, если они не вздорные, не зряшные, отражают мир глубже, полнее. Того же мнения и философы. Они думают, что их категории – это вершина знаний. Но, к сожалению, заблуждаются, потому что их категории – это на самом деле вполне конкретные названия, от которых философы отвлекаются, заменяя их своими смыслами и содержаниями, понятиями и представлениями. Одним словом – сведениями. Или информацией.
Философы спорят о первичности духа и материи, но философию делят на материалистическую и идеалистическую. Почему? Материалистическая философия – от материи, которую она считает основой всего, но почему идеалистическая – от идеи, если основой всего она считает дух? Если потому, что дух идеален, то материя идеальна ничуть не меньше, поскольку философская материя – это всего лишь идея. Было бы правильно называть нематериалистическую философию духовной. Это правильно ещё и потому, что материалистическая философия, как правило, атеистична, а идеалистическая, наоборот, религиозна. Но если уж мы хотим докопаться до истины, а не только до ленинской глубины и полноты, то идеалистическую философию мы должны называть патриотической.
Есть мнение, причём оно встречается даже у серьёзных учёных, что неважно, как называть, важно, чтобы человек был хороший. То есть важно то, что понимается под этим названием. А название – это чисто условная вещь. Например, тот же атом – значит, неделимый, и хотя мы знаем, что он делится, это знание ничуть не мешает нам называть его атомом, т.е. неделимым. В этих рассуждениях нет научной точности, поэтому в них царствует философская путаница, на которую указывал Гегель. Не делимый, уточнил бы Гегель, а какой? Соль не сладкая, а какая? В быту мы не задумываемся над такими вещами, потому что там всё можно пощупать и попробовать, и мы это делаем чуть ли не ежедневно, а потому знаем, какая она, соль. А в высоких материях забываем величайшее откровение Гермеса Трисмегиста о том, что наверху точно так же, как и внизу, абстрагируемся от того, что и как там, внизу, и для этих высоких материй начинаем выдумывать свои, особые, высокие законы. И очень часто эти искусственные законы оказываются очень далеко отвлеченными от естественных, очень абстрактными. Благо, ни грамматика, ни математика тому не помеха. Жареный лёд так же безупречен грамматически, как и квадратные секунды математически, но и то, и другое существует лишь идеально.
Материалисты утверждают, что всё – из материи. А материя из чего? А материя, отвечают они, сама из себя. И, конечно же, ошибаются, потому что материя сама собой указывает на то, что она – из матери. Отсюда само собой следует, что материализм, по–русски, – это материнство. В свою очередь, то, что противостоит материнству – это отечество, или на латыни – патриотизм. Такое толкование двух частей философии вполне согласуется с тем, что эти части утверждают. Так, материалистическая философия утверждает, что всё порождается материей. Следовательно, материя – та же матерь. Или просто мать. Патриотическая философия, наоборот, утверждает, что всё созидает Абсолют. Или Бог. Одним словом, Отец. Но философы не удосужились вникнуть в суть того, что они именуют идеализмом, взяли на вооружение это расплывчатое греческое наименование – и получили практически неограниченные возможности мудрствовать на эту тему, поскольку эти возможности они определяют себе сами с помощью грамматики и математики. И как глухари на току, не видят, что матери действительно рожают, а отцы действительно созидают, но ни те, ни другие не делают всё! Матери рожают то, что рождается, а отцы творят то, что творится. И благодаря этому мир состоит как из того, что возникло естественным путём или путём рождения, так и из того, что искусственно, что сотворено, сложено. Именно поэтому правы и материалисты, и патриоты. И именно поэтому их спор о том, что первично, прекратится вместе с исчезновением и тех, и других. А исчезнут они обязательно, и обязательно вместе.
К счастью для философов, Энгельс был очень вежливым и воспитанным человеком. Он не рубил с плеча, как Маркс, не говорил, что философы во все времена лишь объясняли мир, хотя суть дела состоит в том, чтобы изменить его. Он культурно писал, что философы работают с мыслительным материалом. И тому, кто высоко чтит философию, в этом нет ничего зазорного. Даже наоборот, он восхищается этими заоблачными тружениками. И, конечно же, не замечает, что благодаря этому философы варятся в собственном соку, будучи оторванными от действительности, от мира, который требует изменений. Маркс и Энгельс это заметили, поэтому первое, что они сделали, встретившись и обменявшись точками зрений, это свели счёты со своим философским прошлым, как пишет Маркс во введении к работе “К критике политической экономии”. И они не просто покончили с философией, как пишет Энгельс в “Анти–Дюринге”, но и выработали диалектический материализм, который уже не нуждается ни в какой философии, стоящей над прочими науками. Эти слова – тоже из “Анти–Дюринга”.
Но здесь Маркс и Энгельс допустили всё ту же чисто философскую ошибку. В своей первой совместной работе, впервые увидевшей свет лишь в 1932 году в СССР, т.е. через восемь лет после смерти Ленина, и получившей наименование “Немецкая идеология”, они свели счёты не только с философией, но вообще со всей идеологией, включая религию и художество, почему–то именуемое искусством. Весь этот умственный труд Маркс и Энгельс назвали идеализмом. Под это название попала и материалистическая философия, но это ещё не было ошибкой, поскольку что бы там ни признавал философ в качестве основы своей философии, он остаётся оторванным от жизни философом в лучшем случае. Ошибкой было назвать противоположность идеализма материализмом. Будучи учениками Гегеля, Маркс и Энгельс не могли не знать, что их учитель противопоставлял идеализму реализм, и пусть кто–либо из философов докажет, что Гегель был не прав. Но, как и прочие мыслители, они считали, что дело не в названиях, а в сути, которая стоит за ними. Поэтому и патриотизм они именовали (а не называли!) идеализмом, и, будучи социалистами и написав манифест социалистов, дали ему имя (а не звание!) Манифеста коммунистической партии, и “Критика политической экономии” у них оказалась “Капиталом”.
В “Немецкой идеологии”, которая на самом деле называется “Критикой новейшей немецкой философии в лице её представителей Фейербаха, Б.Бауэра и Штирнера и немецкого социализма в лице его различных пророков”, её авторы высмеяли потуги немецких философов решать теоретические вопросы с помощью этимологии. На этом бы им и остановиться. Но они пошли дальше, и, исходя из действительно смехотворных успехов немецких этимологов, в конце концов вынесли этимологии свой приговор, представив её как пустое занятие. И это было основной ошибкой Маркса и Энгельса, повлекшей за собой все прочие ошибки. Именно она позволила философам и политэкономам зачислить могильщиков философии и политической экономии в свои ряды.
Материализм Маркса и Энгельса на самом деле не был философским материализмом! Сами авторы именовали его диалектическим. Правда, философы и здесь подсуетились, провозгласив диалектику своим, философским методом. Но они до сих пор не знают, ни что такое диалектика, ни что такое материализм. На самом деле это был реализм. А не знают в том числе и потому, что Маркс и Энгельс не называли ни диалектику, ни материализм. И диалектика, и материализм – это лишь имена. Или клички. На самом деле материализм Маркса – это реализм, поскольку он противостоит идеализму, а диалектика – это радикализм, потому что по существу своему она революционна, писал Маркс, и во всём и на всём видит печать неизбежного падения, она не страшится собственных выводов и не отступает перед столкновением с властями предержащими.
Быть радикальным, писал Маркс, значит, зреть в корень. А этим как раз и занимается этимология. Другое дело, что занимается она этим бессистемно, как любят выражаться сегодня учёные, потому что у неё, как и вообще у идеологии в самом широком смысле этого слова, нет системного метода. У Маркса с Энгельсом он был, но именовался не системным, а диалектическим. Правда, применялся этот метод ими не везде и не всегда, а в той же этимологии Маркс и Энгельс его вообще не применяли. Именно поэтому “Капитал” оказался таким огромным и таким бестолковым. Что же касается философов, то несмотря на их заверения в верности идеям марксизма и бесчисленные толкования материалистической диалектики, они не знают, что это такое. Хуже того, и не могут знать.
Несмотря на существующее мнение о том, что философия – это вершина умственных способностей человека, наука наук, на самом деле она – лишь преддверие к истинной науке. Именно поэтому ей недоступно то, что там, за порогом. Философы перерыли вдоль и поперёк весь марксизм, но метод Маркса так и не заметили, потому что во всех их работах, посвященных этому методу, самим методом даже и не пахнет. В качестве такового философы выдают метод восхождения от абстрактного к конкретному, хотя у Маркса это восхождение – вовсе не метод, а требование.
Не объяснять надо мир, а изменять его, писал Маркс в “Тезисах о Фейербахе”. Иначе говоря, не витать в облаках отвлечённых от мира рассуждений, а переходить к конкретным действиям. Переход – это, конечно же, не метод, даже если мы будем именовать его восхождением. Метод отвечает на вопрос: “как?”, а переход или восхождение отвечают лишь на вопрос: “что?”. Марксизм даёт ответ на вопрос “как?”, поэтому Энгельс назвал его не догмой, а руководством для действия. Всё миропонимание Маркса, писал Энгельс, это не доктрина, т.е. не учение, а метод. А метод и есть руководство для действия, отвечающее на вопрос “как?”. И в качестве доказательства того, что у философов всего мира нет метода Маркса, служит созданная ими философская наука методология, в которой тоже методом Маркса и не пахло. Ну, не владеют философы методом Маркса! Они имеют своё, философское понятие об этом, но это – не метод Маркса. Таким образом, главное, что есть в марксизме, философам всего мира осталось недоступным. Об остальных мыслителях и говорить не будем.
Как же так? Как получилось, что самые мудрые из смертных так оплошали?
Ответ, как ни странно, довольно простой. Главная причина в том, что свой метод Карл Маркс нигде не описывал. Он лишь заметил, что его метод такой же, как и метод Гегеля. Но и Гегель свой метод нигде не описал. Вот и пришлось философам гадать, что такое материалистическая диалектика. Ну, и дали маху. С кем не бывает? Но Маркс не стал описывать своё главное достижение не потому, что хотел подсунуть свинью философам. В своей глупости профессиональные мудрецы, из ложной скромности именующие себя любителями, виноваты сами. Маркс не стал описывать свой метод по двум причинам. Во–первых, потому, что его метод такой же, как и метод Гегеля, а метод Гегеля Маркс описал. Где – пусть укажут философы. Во вторых, метод Маркса описал Энгельс. Таким образом, гадать об этом нечего. Но понять и принять метод Маркса – значит, похоронить и отпеть философию, потому что материалистическая диалектика на всём и во всём видит печать неизбежного падения, как писал Маркс, и не нуждается ни в какой философии, стоящей над прочими науками, как писал Энгельс. А философы не настолько глупы, чтобы рубить сук, на котором сидят. Но и не настолько умны, чтобы “свести счёты со своим философским прошлым”, как Маркс и Энгельс. Вот и вляпались.
Философы – это не особая порода людей. Так если в бане, то их и не отличить от прочих смертных. Но в разговоре, в общении они отличаются от других. И отличаются прежде всего тем, что дала им их философия. Лиши их этой глупости несусветной – и получишь вполне нормальных людей.
Только вот как это сделать? Показать идиотизм идеологии мало. Это ясно на примере марксизма. Надо, чтобы его ещё и узрели. А для этого надо созреть. Декретами ни от религиозных, ни от философских заблуждений не уйти. А вот учёба от них уводит. Так что учитесь, господа. У вас ещё вся наука – впереди, потому что начинается она только после кончины философии, царство ей небесное.

Введение
Объективизм был тем козырем, на который наука ссылалась всякий раз, когда ей не хватало доказательств своего превосходства в споре с религией. Но этот козырь – блеф, обман, в том числе – самообман. Субъективизм присущ науке ничуть не меньше, чем религии, художеству или философии. Её ведь тоже делают субъекты. Именно поэтому субъективизм в ней неизбежен и неистребим. Из этого вовсе не следует, что объективизм в науке невозможен. Но как его достичь?
Способ достижения объективизма известен с незапамятных времён, но сознательно он не применялся никем и никогда в истории науки. Причина в том, что он прост до гениальности. А это уже почти недоступно, потому что гениальная простота требует гениальности для своего постижения. Помимо этого ещё нужны прямо таки титанические усилия для перехода от привычной сложности к парадоксальной простоте. То есть, чтобы достичь объективности, мало быть гением. Ещё надо быть и титаном. К счастью, в наше время стать гениальным титаном уже может каждый. Ведь как заметил Исаак Ньютон, чтобы стать великим, надо встать на плечи великих. Остаётся лишь найти этих великих. Действительно великих.
По Гегелю, объект надо познавать как объект, без примеси субъективной рефлексии. Ценное указание. Но как его соблюсти? Как избавиться от этой примеси?
Первый шаг на этом пути указал дельфийский Аполлон: “Познай себя, и ты познаешь богов и Вселенную”. Из его наставления как раз и вытекает способ получения субъектом объективных знаний. При этом способе субъект познаёт себя как объект, и его субъективные познания оказываются объективными. Второй шаг следует из указания Гермеса Трисмегиста, согласно которому наверху всё точно так же, как и внизу. Человек – вершина пирамиды жизни на Земле, но он устроен точно так же, как и вся пирамида под ним. Следовательно, своё устройство человек с полным на то правом может отождествлять с устройством всей земной жизни, а также всей Вселенной. А дальше, сравнивая себя с “богами и Вселенной”, человек может не только познавать “богов и Вселенную”, но и проверять свои познания.
Уже давно стали избитой фразой слова: “Всё познаётся в сравнении”. Но так и неясно, в сравнении с чем всё познаётся. В то же время известно, что на контрастном фоне объект виден лучше всего. Отсюда следует, что всё познаётся в сравнении со своей противоположностью. А это уже диалектика. Прежняя наука имела понятие о том, что такое противоположности, но не знала, как проверить их истинность, поэтому и истина как таковая не входила в круг рассмотрения уходящей науки, а поиск и сравнение противоположностей никогда не воспринимались ею как метод познания. То есть по сути диалектика для уходящей науки была лишь абстрактным и практически бесполезным понятием. Между тем иного способа получения объективных знаний нет. Именно поэтому у уходящей науки не было и нет объективных знаний. Их ей заменяют субъективные сведения, именуемые информацией. И эта замена с каждым годом обходится всё дороже и дороже, поскольку с каждым годом всё больше и больше субъектов включается в выработку своих субъективных теорий и гипотез, прогнозов и предложений, а критерий достоверности у современной науки – только практика, которая как раз и дорогая.
Всякая наука – это прежде всего и в конечном итоге язык. Но что за язык у уходящей науки? По сути, это то самое вавилонское смешение языков, которое описано в Библии и которое не позволяет учёным понять друг друга. Попытки же сочинить свой, строго научный, точный и понятный язык, ни к чему не ведут, потому что в этот искусственный язык с самого начала закладывается тот самый субъективизм, а точнее, профессиональный кретинизм, от которого уходящая наука избавиться не в состоянии. Истинная наука – это естественный язык. Но что это за язык?
Исследование этого вопроса нетрадиционным, новым для уходящей науки методом показывает, что это – русский язык. В нём есть всё: и истина, и метод, и знания, и противоположности, и вся Вселенная, поэтому русский язык – самодостаточен, он хранит в себе все свои корни и для каждого значения в русском языке есть своё, одно–единственное слово. Поэтому русский язык – не только самый богатый, но и самый точный из всех естественных и искусственных языков. Конечно, чтобы убедиться в этом, его нужно изучить как следует, в том числе – по–новому.
Изучение русского языка нетрадиционным, новым для уходящей науки методом показывает, что абсолютно все его слова имеют чисто человеческое происхождение. И дело здесь не столько в том, что их придумал человек, сколько в том, что все они происходят от названий частей тела человека. Здесь опять срабатывает закон тождества: такое же называется так же. Но поскольку сам человек – это единство противоположных начал, в том числе мужского и женского, т.е. Инь и Ян, как говорили древние китайцы, то этот формально–логический закон в языке (масло масляное, а не медовое) дополняется диалектическим законом единства противоположностей (борьбу оставим на совести Ленина). И этот закон в языке проявляется не только в делении существительных на существительные мужского и женского начал, т.е. родов (гермафродитов или трансвеститов среднего рода условно опускаем), но и в сочетании, спаривании или сдваивании этих начал во вполне конкретное, а не философское, абстрактное, единство. Тут Ленин прав: абстрактной истины нет, истина всегда конкретна. Именно поэтому среди категорий философии истины нет. И именно поэтому Карл Маркс и Фридрих Энгельс, уже в юные годы увидев духовную нищету философии, похоронили её и отпели. И то, что философы до сих пор не поняли этого, наилучшим образом показывает ограниченность этой науки для развития умственных способностей человека.
Раздвоение единого на противоположности и сдваивание противоположностей в единое, эти истинные, научные, а не философские, абстрактные анализ и синтез, взяты из строения самого человека. До предела упрощённо это выглядит так: отцовская и материнская половые клетки сдвоились – и получился одноклеточный зародыш, который стал раздваиваться. Вот, собственно говоря, и весь диалектический метод Гегеля, которым пользовался Маркс и которого нет и в помине в философской литературе, потому что ни Гегель, ни Маркс свой метод не описывали. Правда, метод Гегеля описал Маркс, а метод Маркса – Энгельс, поэтому у философии нет возможности и на сей раз в качестве оправдательного обвинения подсунуть человечеству мудрёж вместо знаний. Зато у прочих наук, над которыми до сих пор стоит философия, есть возможность встать с колен и заняться истинным системным исследованием, поскольку метод Гегеля и Маркса – это системный метод. Но опять же это не абстрактно–философская системная модель, а Древо Знаний, известное ещё из Библии и совершенно незнакомое уходящей науке. Как и всякое древо, Древо Знаний имеет корни, ствол и крону. По сравнению с ним системные модели современной науки – не более, чем непролазные и чахлые кустарники. А разница между плодами дерева и дикого кустарника известна. Например, уходящая наука уже более двух тысяч лет не может решить парадоксы философии. Более того, у неё появились свои, так называемые вечные вопросы, которые она тоже не в состоянии решить. А сколько парадоксов и вопросов она даже и не открыла в себе?! Но для новой науки парадоксы философии – это просто примеры глупости, вечные вопросы для неё тоже вечные, но лишь потому, что у них – свой век, который все они уже отжили. А те парадоксы и вопросы, которые открылись в уходящей науке с помощью Древа Знаний, однозначно и объективно указывают на то, что она уже мертва для всякого движения вперёд.
В свете сказанного рассчитывать на то, что специалисты системных исследований, проевшие зубы в своих зарослях, бросят всё это и с диким восторгом растекутся по веткам Древа Знаний, не приходится. Не приходится рассчитывать и на то, что философы наконец таки похоронят и отпоют свою философию, хотя это уже было сделано однажды. И академики вряд ли бросят свои дела по организации науки и засядут за переписывание заново механики, физики, химии, биологии, истории, социологии, этики, эстетики... Для конченых учёных переучивание равносильно смене веры для Папы Римского. Ни один учёный, уважающий науку и учёных, на это не пойдёт. На это пойдёт лишь человек, уважающий себя как человека и других как людей, потому что стволом Древа Знаний выступает именно ЧЕЛОВЕК. В конечном итоге человек – это и цель человеческого познания, и его итог. Что же касается уходящей науки, то у неё – и цели научные, и плоды нечеловеческие. Поэтому она обречена.