Руна о Тупом Йохансоне, о жадной монете и о том, как фьорд учит уму-разуму.

В долгих веках, в седых утёсах,
Там, где волны бьют в гранит,
Жил рыбак по имени Йохансон,
Прозванный Тупым в народе.
Но не скудостью ума был славен муж тот,
А везеньем нелепым, чудным,
И повадкой древней, звериной —
Брать добро, что худо лежит,
Что без глаз и без хозяйского ока,
Сиротствует.

Вот однажды, утром ранним,
В лодке звонкой, сосновой,
Плыл он вдоль фьорда студёного.
Видит: бревно качают волны.
Дуб то бревно, резное, гладкое,
Словно тролль его выстрогал ночью.
Оглянулся Йохансон направо, налево —
Нет хозяина, нету оклика.
«Плохо бревнышко лежит, в воде мокнет,
— молвил он, — пойдёт мне на дровишки,
будет печь мою греть по-царски».

Втащил находку на днище лодки,
Греб к дому, где дым над крышей.
А бревно-то то — не бревно, а ножища,
Нога троллья, в шерсти косматой!
Ожила она, заплясала,
Затопала по двору, как медведь в берлоге,
Кур разогнала, крылья в пух,
Три умывальника разбила вдребезги.
«Пустое, — молвил Йохансон, перья с шапки стряхивая, —
Зато жарко будет в стужу,
когда она в печи запечётся».

И пошёл он путём-дорогой,
Приговаривая слово крепкое:
«Что лежит плохо — то моё отныне,
Что без пастуха — то мой барашек».

Шёл он берегом, скалы считал,
Видит: в расщелине, в каменной пасти,
Серебрится кругляш потускневший,
Монета старая, с дырой посередине,
Рунами древними исписанная.
Сунул руку Йохансон в расщелину,
Вытащил ношу, прижал к груди:
«Ага, — вскричал он, — обронил кто-то!
Ныне я богач, ныне я князь!»

Спрятал монету за пазуху,
Побрел в трактир, где эль пенится,
Где Гуннар, трактирщик одноглазый,
За стойкой сидит, как скала седая.
Только Йохансон сел на лавку,
Только кружку поднёс к устам,
Как Гуннар воззвал голосом громким:
«Отдай монету, рыбак безумный!
То выкуп деда моего,
Оброненный в схватке со змеем морским!
С той поры она проклята навеки:
Кто носит её за пазухой,
Тот каждую ночь видит сон лютый —
Свекровь свою в ластах и бикини,
Что пляшет хардбасс под луной».

Побледнел Йохансон, но не отдал,
Молвил с усмешкой: «Я сплю крепко,
Как медведь в берлоге зимней,
Сон тот меня не проймет».
Но ночью пришёл сон страшный —
Свекровь чечётку отбивала,
Йодлем пела, ластами хлопала,
В холодном поту проснулся рыбак.
Однако монету не выбросил,
Назвал её «амулетом вещим».

А монета-то та — деньга-непоседа,
Вороватая, хитрая, скользкая.
По утрам из кармана выскальзывала,
По полу катилась, как жук навозный,
И тянула к себе другие монеты,
Что лежали плохо, без призора.
И вскоре в сундуке Йохансона
Серебро зазвенело, медь зашепталась,
Даже золотые короны чьи-то
Сами собой там очутились.

Однако в деревне — скорбь и ропот:
У Эрика пропала монета-оберег,
У Инги — запонка серебряная,
У старого Олафа — медяк под порогом,
Что духов злых отгонял от дома.
Пришли люди к Йохансону,
Спрашивают с поклоном суровым:
«Не завелось ль у тебя, рыбак,
Добра лишнего, нехоженого?»
«Нет, — солгал Йохансон, —
Не ведаю, не знаю, не помню».
А сундук его сам подпрыгивал,
Словно лось в брачный месяц.

И тогда свершилось великое диво:
Проснулся утром Йохансон —
Не встать, не шагнуть, не шевельнуться!
Ноги его приросли к кровати,
Не приросли — примагнитились!
Глянул под одеяло — а там, на досках,
Монетный блин лежит тяжёлый,
Растёт, расползается, дышит медью,
Из сундука выползает наружу,
Перекрывает дорогу к сараю,
Заполняет двор до самых ворот.

«Стойте, проклятые! — закричал рыбак. —
Моё это! Моё! Не отдам!»
А монеты — хоп! — к рукам прилипли,
К локтям, к коленям, к самой макушке.
Вышел Йохансон на люди —
Словно краб серебряный, пятнистый,
Блестит на солнце, как ёлка в инее,
А навстречу — вся деревня:
Олаф, Эрик, Инга и Гуннар с одним оком.

«Ага, — молвил Гуннар, — Тупой Йохансон!
Ты собрал все монеты наши,
Примагнитил их к телу жирному?»
«Я нашёл их! — взвыл Йохансон. —
Они плохо лежали, без присмотра!»
«В карманах лежали, — ответила Инга, —
В сундуках, под подушками, в поясах.
То не «плохо лежит», то «хранение»,
То, глупец, называется «своё»!»

Тут блин монетный двинулся к фьорду,
Покатился, подпрыгивая на кочках,
Всё на пути прилипало к нему:
Телеги, вёсла, утюги чугунные,
Даже старый горшок из-под каши.
И стоит Йохансон на холме седом,
Весь облепленный медью и бронзой,
Как идол языческий, страшный,
И кричит человеческим гласом:
«Гуннар, отец родной, помоги!
Сними с меня эту тяжесть медную!»

Подошёл Гуннар, прищурился оком,
Молвит слово, как камень бросает:
«Отдай всё, что плохо лежит на тебе —
А лежит на тебе всё чужое,
Отдай и стань лёгким, как перо».
Завыл Йохансон, запрыгал,
Но монеты — ни с места, прилипли.
Тогда, отяжелев вдесятеро,
Кубарем покатился он к фьорду
И бултыхнулся в воду студёную.

Лишь в солёной воде, в пучине седой,
Проклятие злое снялось с него:
Монеты посыпались градом на дно,
К хозяевам старым, к родным сундукам,
А Йохансон всплыл на поверхность —
Голый, как тополь, пустой, как кошель,
Но свободный, как ветер над морем.
Вылез на берег, чихнул трижды,
Молвил смиренно: «То были не мои».

«Верно, — ответил Гуннар с берега,
Монеты свои на верёвке собирая, —
Запомни, рыбак, на веки вечные:
Коль не сеял, не сажал, не покупал —
То не твой урожай, не твой хлеб.
Коль не терял, не обронил, не забыл —
То не твой кошелёк, не твоя ноша.
Лежит плохо — пусть лежит без твоей руки,
Не твоё — не трогай до скончания века.
А твоё — что к тебе приросло законно,
Что с тобой от колыбели до савана.
Иначе прирастёт не по-доброму,
Как приросло к тебе, горемыке».

С того дня стал Йохансон честным,
Как утёс этот серый и мшистый.
Нашёл на берегу кольцо золотое —
Отнёс его старухе-соседке,
Ибо вспомнил, как фьорд его чуть не утянул
За кражу, за ложь, за бесстыдство.
А соседка та — фея лесная,
Молвит голосом, как ручей:
«За честность, Йохансон, прими дар:
Невод новый, крепкий, как сталь,
Чтоб ловил ты только то, что тебе по силам».

Кинул невод — и рыба пошла косяком,
Без корон, без чужих побрякушек,
Ровно столько, чтоб накормить семью.
Остальных отпустил в глубину —
Сказал: «Пусть растут до поры, до сроку».

С той поры никто его так не величал,
А если и звал — с поклоном, с почтеньем.
Ибо мудр тот, кто в сердце высек:
Чужое добро — что камень в сапоге,
Своё — что весло, что добыто потом.
Не прирастёт чужое к роду-племени,
А к телу — прирастёт, да с позором.

Так кончается руна древняя,
О Йохансоне, монете и совести.
Кто слушал — тот молодец,
Кто запомнил — тот век не пропадёт.