16+
Лайт-версия сайта

М.Т. Как я провёл тем летом... (Продолжение)

Литература / Приключения, детектив / М.Т. Как я провёл тем летом... (Продолжение)
Просмотр работы:
07 июля ’2022   18:36
Просмотров: 781

6. ДО КОЧЕВЬЯ ТОРЧ-КУРУК.

Проснулся рано. Вчера в поезде, видимо, отоспался впрок. Едва рассвело. С недалёких снежных вершин тянуло свежим ветерком. Было неожиданно легко и весело. Тянущая боль в спине, - но я знал, как с ней справиться. Несколько лет - накануне смерти Сталина и после - я работал рихтовщиком в прессосварочном цехе Киевского мотоциклетного завода. Классическая рихтовка это выправление искорёженных металлических плоскостей; моя работа была попроще: зачистка сварочных швов на вращающемся абразивном круге. За смену я поднимал более полусотни тяжёлых мотоциклетных рам, поворачивая каждую всеми рубцами к абразиву. И тяжесть в спине снимал вот как: за летом и зимой раскрытыми амбарными воротами цеха росла старая раскидистая липа. В перекуры я раскачивался, повисая на нижней ветви и лукообразно прогибаясь назад. (У меня уже тогда было спортивное образование; строение позвоночника я знал...)

Здесь, в высокогорье, с деревьями было худо. Росло что-то хилое, раскоряченное (кажется, арча). Кое-как приспособился подтягиваться и раскачиваться на ветке...

- Ого! Наш человек! - потягиваясь после сна, сказал Димыч.

Данилов промолчал.

Утренние зори обводят бледным светом недальние снежные вершины и, разгораясь, обозначают между ними долины, пронизывают легкий туман, поднимающийся из ущелий...

Исправно взошло солнце.

Порядок шествия таков: впереди Данилов, за ним - Мила. Ведущий соразмеряет с её шагами свои. Миша Белецкий - Володя - Димыч. Я - предпоследний. Замыкает маленькую колонну Сергей Яценко - надёжнейший из всех. Он следит за каждым - чтобы не оступился, не отстал...

На привале он прикидывает, сколько мы проделали километров.

Пока что до привала ещё далеко. Пятьдесят минут ходьбы, десятиминутная остановка - и снова пятьдесят: Сергей точен. Эти минуты длинны, как уроки в третьем классе. Пот затекает в глаза, спины под рюкзаками мокры. На коротких остановках, когда мы сбрасываем их, на брезенте под солнцем тотчас проступают белые кристаллики соли.

Друзья тут же валятся на землю - навзничь, блаженно раскинув ноги; я же ищу какую-нибудь ветку или выступ скалы, чтобы подтянуться или хоть как-то промять спину. Иначе - это я знаю -не дойду.

- Ого! - не вставая с земли и жмурясь от слепящего солнца, иронически комментируют остальные.

(Много позже этот опыт пригодится мне при изложении своей оригинальной системы "АКМЕОЛОГИЯ", М. изд-во "Панорама", серия: "Самооборона и выживание").

Тропа забирается почти до скалистого гребня, потом ползёт вниз - и снова вверх, так что каждая сотня метров подъёма одолевается нами дважды-трижды - до бесконечности. Кажется, ждём только тени, чтобы остановиться, сбросить рюкзаки. Но вот - нависающая скала с благодетельной тенью, мы поглядываем на неё - и проходим мимо.

Хорошо бы в такт размеренному шагу привести в порядок свои мысли, сочинить поэму или наметить план морального самоусовершенствования, - но этот камень возник под ногами совсем некстати. Хочется дать ему пинка. Он возвращает мои размышления к жестокому солнцу, спекшемуся рту и рюкзаку, по-звериному повисшему у меня за плечами.

Но я твёрдо знаю, что и другим не легче, что надо дойти до поворота, потом - вон до той скалы, потом до тени от горного пика, пересекающей реку на дне ущелья и ложащейся углом на лужайку, покрытую ржавой травой...

Когда идти уже совсем невмоготу, Сергей неожиданно объявляет:

- Привал!

Кочевье Торч-Курук, пустующее ныне, - последнее обжитое место в ущелье Ханаки. Это именно кочевье, а не пастушеская летовка, хотя таджики (горные персы) исконно оседлый народ. Сюда забредают со своими стадами и юртами кочевые киргизы. Извечная драма мировой истории: одним нужен простор для выпаса, другим - земля для вспашки. Убийство Каином Авеля - первое в этой драме. Убийца - земледелец, жертва - пастух овец. Так случилось не вдруг, но в ходе неспешных тогда веков и тысячелетий: земледельцы теснят скотоводов (Интенсивное, воспроизводящее хозяйство - экстенсивное). Симпатии в Ветхом Завете ещё отданы "кроткому" скотоводу - потому что сильна традиция, а новизна пугает.

Вообще-то, как раз земледельческие народы миролюбивы. Национальный костюм таджиков не приспособлен для ношения оружия. Горные таджики, вероятно, пожёстче.

Стычки с киргизами - обычное дело...

Эти края почти не описаны. Данилов извлёк сведения, приведенные в труде "Горная Бухара" В.И. Липского (канун 20-го века), который все здешние оседлые народы, скопом, именует сартами - в отличие от кочевников.

(Ещё в официальных монгольских хрониках государство Хорезмшахов обозначалось как страна "сартаулов" - с оттенком презрения к земледельцам, не седлающих коней, а ездящих на ослах...).

За более чем полстолетия после Липского выше Горной Ханаки не забиралась ни одна экспедиция. За последние два года до Торч-Курука поднялись аж три. На месте кочевья, близ пирамидального замшелого валуна, французисто обозначенного Липским как "Гран-валун", валяются куски провода, обломки изоляторов и бензинового движка - отрыжка цивилизации.

Здесь был базовый лагерь геологов.

- Все горы были в огнях! - восхищённо рассказывает нам случайный встречный.

Несколько электрических лампочек производят здесь большее впечатление, чем празднично иллюминированный Большой театр...

Вот и сюрприз!.. Пока мы собираем сухостой для костра, мимо проезжает отряд топографов. Они на лошадях, ружья за плечами, к седлам приторочен геодезический инструментарий в чехлах. С нами здороваются снисходительно. Рядом с лошадью, в её тени, шагает палевый пёс. Он бросается на нас с лаем, но заметив сахар, на мгновение задумывается и подходит, льстиво виляя хвостом.

- Плохой пёс, - говорит Мила. - Продажный.

Она кладёт ему в пасть рафинадный кубик и отталкивает его слюнявую морду.

- Оставьте его себе, - кричат топографы. - Он у нас не в штате.

Псу присваивается кличка Маразм. Он с признательностью лижет нам руки, и на ночлег устраивается в наших ногах.

Ночью во сне мне кажется, что я всё ещё иду: дерево - поворот - камень... Шаг-шаг-шаг...

7. ОБМАНУТАЯ НАДЕЖДА.

"Гран-валун" незыблем и простоит до скончания веков. Но от мостика через Ханаку, также упомянутого Липским, не осталось и следа. Мы обсуждаем этот факт не в философском, но в практическом плане.

С противоположного берега в Ханаку впадает большой приток Ходжа-Мафрач, и выше слияния река менее многоводна. Кроме того, в этом месте русло Ханаки раздваивается, омывая каменистый островок с ивой, беспрестанно дрожащей от напора воды. Здесь и решаем переправляться.

Сергей раздевается, обвязывается верёвкой и, нащупывая дно ледорубом, входит в поток. Он похож на слепого, пересекающего оживлённую улицу. Вот только мышцы его спины и плеч, грубо вздуваются, шея багровеет от натуги.

На середине рука с ледорубом уходит по плечо в воду, Сергей поворачивается лицом к течению, силясь сделать ещё шаг. Он противостоит напору воды. Она поднимается по шею, оставляя сзади открытой спину. Сергей весь наклоняется вперёд, сдерживая этот напор. Но - падает, и рывок натянувшейся верёвки даёт нам, стоящим на берегу, почувствовать силу течения.

Выволакиваем Сергея обратно на берег.

Следующую попытку готовится совершить Миша.

- Лучше в одежде, - советует ему Сергей, клацая зубами.

Это разумно. И падать безопаснее. Мила достаёт аптечку, чтобы залепить пластырями спину Сергея.

Миша тоже падает - впрочем, благополучно.

Решают испробовать таджикский способ переправы вброд. Миша и Сергей, натянувший на ободранную спину свитер, лицом к лицу, положив друг другу руки на плечи, боком входят в поток. Каждый похож на борца, собравшегося повалить партнёра, хотя для этого довольно лишь отпустить руки. Метр верёвки, второй, третий... Для гарантии мы накинули её в несколько петель на камень, как на пристанях накидывают на шверт...

Наконец, верёвка натянута над потоком; держась за неё, переходят остальные.

Маразм, внимательно наблюдавший всю операцию, скуля, просится к нам на руки; но с воспитательной целью пса решено не переплавлять: пусть плывёт; обвязанный верёвкой - не утонет.

Но Маразм не склонен к риску. Он приглядывается к потоку и поднимает на нас глаза, полные печали.

- Он ещё молод, - сострадает Мила.

- Пусть привыкает к самостоятельности, - возражает Сергей.

На островке посреди реки мы стоим кучно, как в переполненном трамвае. Через второе русло до противоположного берега можно доплюнуть, но перепрыгнуть без разбега нельзя. Маразм надрывает нам сердца своим скулежом.

- Маразмик, прости, - извиняется Мила. - Ты слишком любил сахар и тушёнку и не носил рюкзак.

Осознав непреклонную действительность, Маразм заливается злобным лаем и тотчас трусит вверх по тропе догонять вчерашних топографов.

С островка через второе русло над удаётся набросить петлю на прибрежный валун...

С этого берега, с развилки рек, в горы ведут два пути - вверх по Ханаке или вверх по Ходжа-Мафрачу.

- На перевале Ханака нам делать нечего, - хмуро заключает Данилов. - Там теперь топографы.

Всё же, раз уж было запланировано, решаем пройтись туда без рюкзаков и тут же вернуться обратно. Так сказать, визит вежливости.

Идти налегке - одно удовольствие. Можно любоваться окрестностями. Вершины гор выдвинуты одна из-за другой, точно карты в колоде. Сползающие оттуда снежные языки раздваиваются, как змеиные, серебряными ручьями. Река вскипает между камней.

С приподнятой над потоком плоской скалы вода свешивается сплошным пологом в стремительно меняющихся узорах пены. Радужная арка из брызг, соединяющая здесь оба берега, оформляет это эффектное зрелище, названное Липским "водопадом Ирины".

Название помечено на плане и не подлежит изменению. Авторитет первопроходца в этом вопросе остался непоколебленным.

Зато он пошатнулся в другом, более существенном.

Липский правильно определил общее направление перевала, но посчитал, что он ведёт через Гиссарский хребет прямо к озеру Искандер-Куль.

Для подтверждения своей гипотезы он произвольно зигзагом повернул весь хребет...

Перевал, действительно, располагается к западу, а не прямо по долине Ханака, но Искандер-куль и Гиссарский хребет здесь ни при чём. Сверившись по компасу Данилов убедился, что озеро должно быть где-то в стороне, а открывшийся нам с перевала голый мрачный кряж впереди - это и есть сам хребет.

Перевал вёл лишь через один из его отрогов. Следовательно, внизу река Пайрон, ничуть не ведущая к Искандеркулю (цель на данном этапе), и единственный путь к озеру - по ущелью Ходжа-Мафрач, если, конечно, на нашем пути отыщется другой перевал.

Всё это приятно щекочет наше исследовательское самолюбие.

- Смотрите! - закричала вдруг Мила, в нетерпении поднимаясь на носках и размахивая руками. - Наши топографы!..

Они далеко внизу, по другую сторону перевала, и, разумеется, на их карте уже отмечен тот факт, что хребет никуда не сворачивает, даже в угоду самым почтенным своим исследователям.

Мы почувствовали себя обворованными. Открытие буквально увели из-под носа.

- Пора возвращаться, - предложил Данилов и первым повернул обратно.

8. РЕКА ХОДЖА-МАФРАЧ.

Вверх по Ходжа-Мафрачу ни тропы, ни людей. Природа и мы - нос к носу. Это тягостно. Всё-таки мы, люди, привыкли жить среди небольших, удобных в обращении вещей. Горы - это как-то громоздко. Гнетущее ощущение одиночества и заброшенности на миллион лет и километров от привычного уклада жизни усиливается тем, что вслед за нами в ущелье вползает непроглядная мгла. Мы движемся - движется и она. Это напоминает преследование. Мгла, хоть и вровень с нами, плывёт в воздухе, мы же карабкаемся по скалам, порой на четвереньках.

Гонка с преследованием - и мы проигрываем...

Мы бы давно уже остановились переждать непогоду, если бы нашли хоть какое-то относительно ровное местечко для палатки.

И вот уже белесые щупальца дотягиваются до нас. Приходится остановиться прямо на склоне у самой воды. Дальше начинается ледник - гигантским козырьком, из под которого вытекает река.

Разбить палатку на покатой площадке размером с обеденный стол, не свалившись при этом в воду, - едва ли не цирковой трюк. Но мы уже в таком положении, когда поневоле совершаем чудеса.

Итак, спереди ледяной грот, сзади каменная осыпь, по которой мы выкарабкались сюда, над нами крутой склон ущелья, в метре под нами - вспененная ревущая река.

Вскоре перестаём соображать, где - что: мы внутри грозовой тучи. Одежда наша не промокает, но набухает влагой.

Желаем друг другу спокойной ночи, - понимая, что это не более, чем формальность.

Просыпаемся от удара грома у самого уха. Молнии возникают совсем рядом, и за каждой вспышкой тотчас слышен громовый раскат. Ущелье тесное; мы видим, как молнии вонзаются в его стены, после чего наступает мгновенная кромешная чернота.

Мокрые одеяла, палатка, одежда. Ливень не падает сверху, но образуется тут же. Мы, как и всё, окружающее нас, аккумулируем на себе влагу.

Одиночные удары переходят в сплошную канонаду. Молнии уже догоняют одна другую - в каждое мгновение их несколько, и ущелье озарено мертвенно трепетным светом, как сварочный цех.

Со стороны фейерверк, вероятно, красочен. Вблизи он представляется излишне помпезным: надо ли тратить столько энергии, чтобы испепелить семь человек?..

Лица наши выглядят призрачно-бледными, чему причиной, вероятно, не только освещение. Стараемся распознать в этом хаосе шум реки.

- Володя, ты там с краю, - далеко ли вода?

- Едва рукой достаю.

Время от времени что-то с грохотом прокатывается по руслу. Не сразу соображаем, что это камни, сорванные вздувшимся потоком. Какой-то скатывается сверху, с нашего раскисшего склона, и гулко ухает в реку. Определяем: ниже палатки. Следующий - выше... Ещё один - опять мимо. Инстинктивно подбираем ноги к животу, лежим скорчившись...

Вдруг возникает идиотский спор о том, с какой скоростью движется грязекаменная лавина - сель. Кто-то настаивает - со скоростью черепахи, кто-то - со скоростью курьерского поезда. Я сдерживаю смех - безусловно, истерический. Предлагаю перебраться из этой ловушки повыше, на ледник.

- Ночью? По мокрому льду? - едко возражает Данилов. - Кого-нибудь там непременно не досчитаемся.

- Проголосуем? - настаиваю я. - Чем бездействовать... (Меня, если честно, колотит ужас).

- Решаю я, - твёрдо заявляет Данилов. - В Москве, обсудим, кто прав.

- В Москве - если выберемся отсюда...

- Тебя не просили - ты напросился.

- Ничего, друзья, - примирительно говорит Димыч. - Главное, что не мокро.

- И не холодно...

- И камни не валятся...

- И небо ясное...

- И сель не предвидится...

Тут-то и раздался такой грохот, точно весь хребет встал дыбом. Мы вмиг принимаем сидячее положение, насколько позволяет низкая палатка, готовые мигом вскочить и снести её головами...

Но грохот смолкает, да и гром пореже, - и мы уже как спасение, как сладчайшие звуки, слышим стихающую небесную перепалку и шум потока.

В блёклом рассвете обнаруживаем вокруг совершенно иной ландшафт - будто перенесённые могущественным джином на другой край земли. Рухнул ледниковый грот - и всё выше по ущелью завалено обломками льда.

Река пробивается через это крошево...

Данилов с мрачным торжеством взглянул на меня:

- Тебя бы послушать...

- Мальчики, - ахает Мила. - Огни Эльма!

Зубцы скал вокруг увенчаны крохотными светящимися кисточками.

- Страшно красиво, правда? Как цветы!

- Страшно, правда, - говорит Сергей.

За поясом у него нож.

- Зачем.

- Вдруг бы завалило - палатку пришлось бы резать.

9. ГИБЛЫЙ ПЕРЕВАЛ.

Глубокая ледяная котловина, окружённая сплошным скальным корсетом. Острые грани, венчающие его, ощерены в фиолетовые небеса - космические, бессолнечные. С трудом соображаем, что небо скрыто плотными тучами, принявшими такой оттенок. Вокруг безжизненно и пусто - как на Луне. Такими представляешь фантастические пейзажи, на фоне которых репортёры будущего пишут безмятежные корреспонденции в "Межпланетную жизнь".

Собственно, отличает нас от астронавтов лишь то, что мы всё-таки находимся на Земле. И цепочка вырубленных в фирне ступеней позади нас, следующие зигзагом в обход зеленоватых трещин, напоминает, что попали мы сюда не сверху, из космоса.



Сидим на рюкзаках посреди заснеженной котловины, обсуждаем положение. Вечереет. Впереди ничего похожего на перевал. На нашей карте место это девственно бело. Потеряв ещё час-другой на поиски перевала, мы будем вынуждены заночевать прямо на снегу. Для нас - без дров да ещё вымокших при переходе вброд ледяного желоба - это почти смертельный трюк.

В эту ловушку нас завела самонадеянность: намеченный маршрут, более или менее здравый, был в нашем понимании испоганен топографами, и мы (как бы "по Ленину") "пошли другим путём" - абсолютно неизведанным.

Возвращение к развилке рек, к исходной точке нашей авантюры (к дровам, костру), отрезано ночной грозой: по мокрому сползающему в реку откосу нам уже не пройти...

Вокруг по склонам осыпаются лавины. Белая крутизна внезапно окутывается снежной пылью, доносится змеиное шуршание, затем грохот - и поднятый лавиной ветер бьёт в лицо. Когда снежная мгла оседает, открывается нагая чёрная стена - точно под шумок сменили декорации.

Жутковато быть актёром на такой сцене.

Сергей Яценко несколько минут сидит отвернувшись, молча, спрятав лицо в ладонях. Сейчас он определяет силы каждого и решает за всех. Мы стараемся не глядеть на него. Вот он решительно поднимается, берёт верёвку, бросает другой её конец Мише Белецкому.

Они обвязывается, чтобы идти в разведку. Берут ледорубы. На ногах у них горные ботинки с кошками. Остальные экипированы не для таких переделок.

- Через час-полтора ждите нас.

Они уходят в связке.

Тени хребтов заполняют котловину. Начинает идти снег. Володя, ёжась, рассказывает, как прошлым летом ел в Армении холодный виноград. Загорали на горячем песке, а виноград положили в воду и отщипывали по ягодке. Жара, а вода в Севане холодная...

- Володя, - перебивает его Мила, - не вспомнишь: на какой улице жил Шерлок Холмс?

- Кто? На Бейкер-стрит.

- А номер дома?

- Не помню.

- Жаль, - вздохнув, говорит Мила. - Кстати, почему ты никогда не бреешься?

Мне, возможно, легче, чем остальным: курю, глубоко затягиваясь. Это отвлекает от ненужных мыслей.

Данилов сумрачно молчит. Затея вдруг изменить намеченный маршрут - его затея...

Спрашиваю Димыча:

- Стоит ли терять время на поиски перевала?

- Да. Серёжка найдёт перевал - даже если его здесь нет. Это единственно разумное в нашем положении.

- Как это: найдёт - если нет?

- Перевал - это любая точка, куда можно забраться и откуда можно спуститься по другую сторону гребня...

Стемнело. Их нет. Решено выждать ещё час - и идти на розыски. Безостановочно ходим вокруг полузасыпанных снегом рюкзаков и по-извозчичьи охлопываем себя руками. Оттираем мёрзнущее лицо ладонями.

Паника на спортивном языке это мандраж. Я склонен к мандражу. На соревнованиях перед стартом во мне всегда что-то колотилось, как язык колокола...

Помню, когда в сожженном поле под Сквирой (июль 41-го) я лежал, уткнувшись лицом в землю, сотрясаясь от бомбовых взрывов вокруг, прямо перед глазами приземлился огромный зелёный кузнечик - величиной с саранчу. Откуда бы там взяться - саранче?.. Я смотрел на него - он смотрел на меня, никак не реагируя на взрывы фугасок. Думал ли он, я не знаю, - а я думал о том, что меня вот сейчас убьёт, а он выживет. Меня тогда тоже заколотило всего изнутри - и я заплакал. Мне показалось (или так оно и было): уцелевший колосок, внезапно срезанный (осколком?), уткнулся остью в землю. Подполз папа и лёг на меня...

Нет, впервые, наверное, заколотило, когда я лет в семь метался в дифтеритном бреду; мне казалось, что надо мной склоняется множество людей (в комнате были только родители)... И вдруг чем-то, какой-то пеной или слизью забило мне горло - и я прохрипел, как оглашённый: "Марганцовку!" Я уже этой марганцовкой (единственное тогда спасение) не полоскал горло - я глотал её... И когда задышал, наконец, меня всего вдруг заколотило...

Боже мой, когда колотит, привязывается что-то несусветное. Несколько раз прокручиваю в памяти какие-то строчки, прежде чем осознаю смысл:

"...Тогда я встал - и этим проявил
я больше сил, чем их имел на деле.
И молвил так: "Вперёд - я бодр и смел!.."

Данте... Цепочкой ассоциаций возвращаюсь в комнату (Девятинский переулок - тут же за боковой стеной американского посольства на Садовом кольце) - в комнату с чайными чашками на разбросанных рукописях - в гостеприимную семью искусствоведов (Марина и Юрий Герчуки), пекущихся о моём эстетическом воспитании. "Перечитай это место из "Ада": "Больше сил, чем их имел на деле!" Бери ещё печенье..."

- Дай-ка и мне папиросу, - попросила Мила. - Они не могли провалиться в трещину?

- Нет, - говорю я. - Через три дня мой день рождения. Непременно отметим. Иначе смертельно обижусь.

Разведчики, осыпанные снегом, возникают внезапно из снежной мглы.

- Пройдём!

Тотчас вскидываем рюкзаки, связываемся в цепочку. Разведчики глотают сахар горстями. Все мы второй день едим только сахар.

Шаг в шаг - след в след... Я так и запомнил этот путь: едва заметные в темноте углубления следов, затем - вырубленные на крутизне ступени, натянутая верёвка, уходящая в белую мглу...

Затем скалы, возникшие перед самым лицом - значит, мы уже на верхней кромке ледника...

Заснеженная полочка над обрывом - в ширину ступни. Пробираемся по ней, прижимаясь к стенке всем телом, стремясь охватить её обмерзающими руками. Вниз не глядим - как бы то ни было, идти надо. Никогда мы так не доверяли друг другу, и натянутая верёвка - точно нерв, идущий от сердца к сердцу.

Высота под четыре тысячи метров - до отказа всасываю в себя разреженный морозный воздух. Сердце колотится о рёбра...

Полочка заканчивается... Так вот, где мы перевалим! Узкая, едва наметившаяся седловина. На неё можно бы, наверное, сесть верхом, свесив ноги по обе стороны гребня.

- Только Серёжка мог найти такой перевал, - произносит Мила окоченевшим ртом.

Мы выходим из кромешной тьмы; по другую сторону гребня далеко внизу в алой полоске заката темнеет трава, поблескивает серебряная ниточка реки... Первое понятие о аде и рае должно быть возникло именно здесь - при взгляде в обе стороны.

Наспех сооружается маленький каменный тур, пишется записка. Затея кажется мне бессмысленной: никто никогда здесь не был - да и будет ли когда-нибудь?..

- А если будет? - говорит Димыч. - Если бы мы нашли записку, не стало бы нам теплее? Да, как же назовём этот перевал?

Я оглядываюсь: чёрное кольцо гор, точно кратер потухшего вулкана (по-видимому, кратер и есть), исчерна-фиолетовое космическое небо...

- "Колизей", - говорит Мила. - В память о гладиаторах.

- "Лунный цирк", - предлагаю я. - Нет, просто: перевал "Цирк".

- Так и запишем. - констатирует Димыч.

(Найдите в сети перевал "Цирк", соединяющий реки Ходжа-Мафрач и Казнок, пройденный после нас дважды - через 18 и через 30 лет. Наш перевал! Единственный - названный так, как никакой другой в мире. Навсегда - наш!).

Спускается Мила. Зарывшись ногами в снег, попускаю ей верёвку. Затем меня страхует Сергей...

Скользя по склону, загребаешь ногами целые сугробы, пока натянувшаяся верёвка не останавливает скольжение.

Вторая связка движется следом, стараясь не потерять нас в темноте...

Кеды и одежда, вплоть до карманов, набиты снегом. Мила-я-Сергей... Бегущая верёвка согревает ладони. Вторая связка поминутно перекликается с нами.

Уже в кромешной тьме соединяемся на каменной морене.

- Раздеться догола, - приказывает Сергей. - Выкрутить одежду. Снова одеться, Натянуть всё, что возможно. Сахар - сколько угодно. Накроемся палаткой и сядем теснее. Ноги растереть - и в рюкзаки. Часа через четыре рассветёт. Так-то, лорды!

Данилов смолчал.

С одежды, растрескиваясь, осыпаются ледяные струпья.

10. КАЗНОК и ТЕМИР-ДАРА.

Моросит. Мы, накрытые одной палаткой, тесно прижаты друг к другу. Так теплее. Но душно. Я, к примеру, весь в поту. Но это мелочь! Теперь, когда отодвинулись ужасы, душа сама собой наполняется каким-то неосознанным ликованием. Понимаю уже, что жить буду долго - может быть, всегда. Человеку свойственно думать, что все чувствуют так же, как и сам он. На пробу я произношу вслух только первую строчку:

- "Все мы граждане твёрдо знаем..."

Вздрогнул полог палатки, поднятый вскинутыми головами!.. Может, друзья спали или дремали - и я нарушил чей-то покой? Но меня уже несло, - и это неудержимо, как понос. Пардон!

- "Все мы, граждане твёрдо знаем,
что в начале седьмого века
под весёлым зелёным знаменем
шёл пророк из Медины в Мекку.

Львы рычали, ослы кричали,
и, осыпаны бранной пылью,
бедуины кривыми мечами
городские брони рубили.

И неслось над войском Медины,
разлетаясь искрами паник:
"Нет Бога, кроме Единого,
и Мухаммад - Его посланник!"

Так орали эти номады
на рысях дорогой короткой
за посланником Мухаммадом -
молодым, с подбритой бородкой.

А дорога под ними гудела -
это было дело святое,
это было верное дело,
за которое драться стоит.

Мир не видел ещё такого,
что дала нам земля Аравии...
Конь бьётся, задрав голову,
высекая пламя из гравия..."

Молчание было полным. Голос мой ликующе зазвенел:

- "Так давайте подымем чаши
за фанфары седьмого века,
за счастливое время наше,
за дорогу Медина - Мекка,

за зелёный огонь ислама
от Хивы до Дженералифа,
за двенадцать святых имамов
и святых четырёх халифов!

За первейшую пядь дороги,
за начала начальный атом, -
что расстелится нам под ноги
завоёванным Халифатом!"

Палатка, подпираемая нашими головами, заколебалась. Кто-то приоткрыл полог - и оттуда пахнуло свежим ветром.

- Ну-ка, ещё, - сказал кто-то (кажется, Димыч).

- "Мы снова отступаем по высохшей степи,
теряя скот и женщин, и пленных, взятых прежде,
бесчестной смерти ужас нам души растопил, -
и мы уходим в горы с колючками в одежде.

Ты видишь ли? Ты помнишь ли? О, сжалься, оглянись,
Как мало вместе мы прошли, как скоро разошлись!
Неужто так, неужто зря, над падалью паря,
Я вылетел найти тебя - и потерял тебя?

О, горе побеждённым - нам нет назад пути,
Пусты подсумки наши и лошади понуры,
Но мы ещё успеем до Индии дойти,
Но мы - давайте вспомним - наследники Тимура!..

Трущобы Кухистана обвалами пылят,
закрыли перевалы потоки в пене ржавой -
мы стены подымем невиданных палат,
неслыханной славы поставим мы Державу!

Два ангела над нами рвут небо пополам.
Привет, земля родная - и горе, и слава!
Бежать воде, цвести садам и жить моим делам
На той земле, что мне дана навеки и по праву.

Да, я клянусь, что я вернусь - и стукну в окно,
прямым путём, кривым путём - не всё ли равно?
И нет печали впереди, а на былом - печать.
Умей терять и находить, и заново терять!"

- А о любви? - сказала Мила.

- "Хороши Самарканд и Бухара -
стены цвета павлиньего пера,
глина, пыль да арычная вода,
да моя с судьбой весёлая игра.

Хороша и мечеть Биби-Ханым -
осыпь арок да рваные столбы,
занесённые пролётом одним
над смятением базарной толпы...

Хороши на Востоке города -
тень мозаик по цветному ковру,
но за родинку твою я отдам,
не скупясь Самарканд и Бухару.

Жажду счастья водой ли утолю?
Небо Азии ведёт ли к добру?
Да, влюблён я в Самарканд и Бухару, -
а тебя я просто-напросто люблю".

- Подъём! - сказал Сергей и встал, поднимая собой всю палатку.

По пути в рай, открывшийся нам вчера с перевала, - скучное чистилище. Расщелина в голах до краёв забита скалами, меж которыми пробирается река. Куда она ведёт, имеет ли вообще название, - мы пока не знаем. Ни травы, ни деревца; вполне возможно, мы не вышли ещё из белого пятна...

Но вот перекрытая скалой река разлилась крохотным озерком. На нашу трёхвёрстку оно нанесено. Выясняется и название реки - Казнок ("узкое место", в переводе с таджикского. Название обычное для нескольких гиблых перевалов и подобных горных ловушек).

Мы уже как бы оттаиваем; одежда на нас почти просохла.

А вот и долгожданное солнце!..

Климатологи (об этом сообщает Данилов) насчитывают в Кухистане семь климатических поясов - от полярного на заоблачных вершинах до субтропического. Спустившись всего на тысячу с небольшим метров - пройдя по ущелью Казнока километров десять, мы очутились в таких зарослях, которые я бы назвал джунглями. Мы прорубаем в них зелёный туннель. На головы нам сыплются грецкие орехи. (К нашему разочарованию горьковатые - незрелые).

Последний взмах топориком (в руках Сергея) - и мы на берегу озера Темир-Дара. Горы столпились вокруг; серебристые отражения их вершин сходятся в малахитовой глубине. Прибрежные ивы наклоняют к воде гибкие ветви, образуя сводчатые тенистые проходы. Ни шороха, ни движения, ни ветерка. Точно нас подслушивает кто-то.

Здесь всё словно пребывает в оцепенении с первого дня творения...

Или, может быть, со второго дня - когда землетрясение стряхнуло в долину какую-то из горных макушек и небольшая речушка разлилась вот этим дивным озером...

Но вот и свежее происшествие. Так страшивший нас в позавчерашнюю грозовую ночь селевой поток сошёл-таки. Но не в ущелье Ходжа-Мафрач, на нашу погибель, а по этому склону - к озеру. Вот он лежит неподвижной, уже подсыхающей на поверхности полосой ила и песка, похожий на гигантскую издыхающую змею. О мощи и глубине грязевого потока можно судить по изломанным измочаленным верхушкам деревьев, торчащих из него, как руки утопленников.

Впечатление о чудном безоблачном рае несколько меркнет.

Фронт грязевой лавины далеко вдвинулся в озеро, и вода затопила прибрежные террасы. Приходится перебираться на другой берег через раскисшую грязь. Ноги проваливаются сквозь ломкую подсохшую корку, вязнут. Иной раз, провалившись едва не по пояс, хватаешься за ветви, нависающие над топью, кое-как высвобождаешься для следующего шага - и снова проваливаешься...

Отмываемся потом в озере, нарушая его холодное спокойствие (отстоявшаяся за два дня вода чистая и прозрачная), и у всех на устах странное слово: "экзотика".

Экзотика... Угли костра подёргиваются пеплом, булькает в ведре каша, я - дежурный - сонно помешиваю её... А вокруг спят товарищи, повалившись на траву, даже не подложив под головы рюкзаки, - так, как застиг их сон. Хороводы ангелов гудят надо мной, солнце сваливается прямо в озеро и, шипя, гаснет там (в небе образуется круглая дырка), - и я кое-как осознаю, что сплю тоже.

11. ДОЛИНА КАРАТАГА.

"Долина, наполненная зеленью до самых краёв - до скалистых гребней, за которыми высятся снежные вершины... Воздух чист и свеж, как поцелуй ребёнка".

Так я записываю в своём дневнике, заимствуя сравнение у Лермонтова. Потом разберусь.

Мы проходим дикие фруктовые леса - чудеснейшее место из всех, какие я видел. Здесь могли бы бок о бок сотрудничать десять киностудий - и ни один кадр не повторился бы. Места эти, видать, созданы в последнюю минуту Творения из всего, что было под рукой. Индиговое небо, серебряные с чернением пики, интенсивно красные скалы, живая зелень деревьев и от них чёрные бархатные тени, где в двух шагах не разглядишь человека...

Природа здесь, подобно героическому эпосу, не терпит полутонов.

Вода в Каратаге шоколадного цвета, но выше впадения мутного Пайрона голубая, а ещё выше - слепяще белая от пены. Продольные галечные косы отделяют глубокие спокойные заводи. Дно их выложено разноцветной мозаикой. Зелёные, красные, белые камешки выложены причудливыми узорами.

- Как кафельный пол! - восторгнулся Володя.

- Пошляк! - мигом среагировала Мила и часа два потом дулась на него.

Она подобрала камешек нежно-бирюзового оттенка и, сжав в ладошке, время от времени поглядывает на него. Бирюза на Востоке - цвет счастья, удачи, сбывающихся надежд. Бирюзовые купола гробниц означают, надо думать, райское местопребывание усопшего. В исламском раю, между прочим, есть на что поглядеть. Семьдесят гурий на каждого, - это вам не хухры-мухры...

Шум реки, оглушавший нас на Ханаке, здесь скрадывается буйной зеленью по берегам. Всякая, казалось бы, бесплодная глыба обвита влажными, обрызгиваемыми рекой корнями. Порой деревья раскалывают скалы, прорастая сквозь них, даже приподымая осколки на развилках ветвей.

Нет, гурии, конечно же, где-то рядом!..

Барбарис, оказывается, не только популярные конфеты, но и незнакомые мне ягоды. Запускаю в гроздья пятерню и обсасываю ягоды до косточек. Несколько таких широких движений от куста ко рту - и зубы начинают ныть от оскомины.

Вокруг же фруктово-ягодное изобилие: ежевика, смородина, дикая яблоня (величиной с орешки "райские яблочки" моего провинциального детства), алыча - дикая слива, огненная облепиха с резким запахом спирта и вагныч - дикая вишня, помельче обычной... Всё это, принесённое с базара, поедалось бы вмиг без разбора. Здесь же мы осторожно раздумываем, разжёвываем на пробу всякий фрукт, щупаем собственные животы - и лишь затем обворовываем весь куст. Даже знакомую всем смородину не сразу рискнули узнать. Крупные же пурпурные ягоды, похожие на рябину, но пахнущие почему-то яблочным компотом, так и не рискнули распробовать.

Устроить бы здесь, в этих богоданных, скрытых, от всего мира долинах небольшое уютное суверенное государство - на самообеспечении. Фрукты, ягоды, орехи дозревают... Однако, вот уже третий день подряд не обнаруживается нигде даже малейшее человеческое присутствие.

Красоты, хоть бы и с фруктами, воспринимаются лишь, когда есть кусок хлеба. И люди селятся обычно в прозаичнейших местах - где можно бы развернуться их плугу...

12. ПЕРЕВАЛ МУРА.

Об этом перевале упоминают почти все, бывавшие в здешних краях. Причём одни утверждают, что перевал почти непроходим, другие - что он доступен даже для вьючного транспорта.

Оба мнения справедливы - в зависимости от того, какая погода застала здесь путника.

Зимой перевал непроходим вообще: всё-таки, под четыре тысячи метров...

Перевал был некогда основным путём с севера, из среднеазиатских владений Российской империи в Гиссарское бекство, подвассальное Бухарскому эмирату.

Здесь под снежной лавиной погиб разом целый отряд - шестьдесят человек...

Данилов демонстрирует всю свою эрудицию. (Внимаю и кое-что записываю).

"Для науки этот край представляет интерес чрезвычайный", - из донесения в Петербург в 1887 г. генштабиста капитана Лилиенталя.

Он же отметил массовые выплоды красных сурков на подходах к перевалу с обеих направлений и проницательно предположил, что именно это очаг чумы, вспыхивающей в здешних краях...

...Кое-что из сведений Данилова для меня не новость. В военные, слякотные, хоть и короткие, самаркандские зимы я чувствовал себя комфортабельно лишь в городской библиотеке. Она размещалась в небольшом готическом соборе (дореволюционном протестантском) с витражами на окнах, до того никогда не виданных мною.

Иногда я был там единственным читателем и мог с наслаждением развалиться на пружинном диване со старинной резной спинкой - роскошь, тоже мной прежде невиданная. Я потихоньку, не привлекая внимания, покачивался на пружинах - и чувствовал бы себя в раю, если бы не постоянное ощущение голода.

В библиотеке были преимущественно дореволюционнве книги - с ятями и твёрдыми знаками. Но всей классике я предпочитал тогда почему-то морские рассказы Константина Станюковича и "Морской волк" Джека Лондона. Забитым и униженным матросикам Станюковича я очень сочувствовал, а Вольфу Ларсену, герою романа, пытался подражать, ничуть не походя на него прежде всего по фактуре.

Фактура этого ницшеанца была его главным отличительным признаком.

Одолев это небольшое "избранное", я принялся рыться в пыльных подшивках дореволюционной "Нивы", "Всемирного следопыта", "Вокруг света", наткнулся на журнал "Родник" за 1888-1900 годы, а в нём - на "Взятие Самарканда" военного историка Константина Абазы. Тут-то я позабыл и про великолепные изразцы, про волшебный диван, чуть ли не забыл про голод.

В Самарканде я буквально окунулся в историю. Город был отчётливо (пересыхающим руслом Зеравшана) разделён на старый и новый. Я излазил - вплоть до крыш, арок, верхушек минаретов, даже куполов - изразцовые громады Гур-Эмира, Биби-Ханым, всех трёх медресе Регистана...

Но всё это варварское великолепие высилось над тесными улочками, переполненными человеческим месивом, над грязными арыками и воплями ослов...

Новый город с его дореволюционной застройкой, утопавшей в аллеях и парках, чистыми арыками по обочинам был куда менее живописен, но я мог сравнивать и понимал упор автора на преимущества цивилизации. С русскими в Средней Азии появились такие полезные вещи как спички, мыло, дешёвые заводские гвозди... Трехгорная мануфактура оперативно специализировалась на выпуске тканей ярких восточных расцветок. Фарфоровые черепки "Гарднер" с фальшивыми китайскими знаками археологи уже привыкли считать "верхним культурным слоем" над керамикой времён Тимура и древнего Согда...

Тульские заводчики наводнили край медными самоварами. (Повсюду в чайханах, уже в моё бытие, они гордо высились над чаёвниками в грязных ватных халатах, сидевшими по-турецки на грязных вытертых коврах).

Цитировался в "Роднике" и таджикский просветитель Ахмад Дониш, побываший ещё в 1857 г. секретарём Бухарского посольства в Санкт-Петербурге: "Хотя по национальности и религии русские не такие, как мы, но в дружбе, искренности и человечности они выше нас".

Смелое заявление в правление светлейшего эмира, когда публично рубили головы не только подданным, "заподозренным в сомнениях" (так у Абазы), но и ишакам, нарушившим рёвом покой светлейшего.

Но вот жители Фальгарского бекства уже сами шлют в царскую ставку в Самарканде гонцов, чтобы ускорить приход русских войск... "Особенно дружелюбно встречали наших солдат евреи, и солдаты относились к ним, как к старым знакомым. При встрече с евреем солдат, взявши его за пояс, спрашивал: "Что же ты не снимешь верёвки, не оденешь халата? Теперь это можно". И еврей, которому раньше не дозволялось носить иного пояса, умилялся от восторга, чувствовал, что он такой же человек, как и другие".

...Так вот этим перевалом Мура следовал некогда пышный кортеж в летнюю резиденцию эмира...

Вот так, выйдя позавчера из белого пятна, мы оказались в местах, известных почти как Воробьёвы горы...

Впрочем, известность понятие относительное. Все источники описывают перевал Мура как двойной. Мы же не видим здесь седловины и ничего похожего на второй перевал. Впереди покрытый фирном спуск в долину, вдалеке - розовый с белым пик Красных Зорь, аппетитно прослоенный горизонтальными облаками, как праздничный торт.

Это уже Фанские горы, куда лежит наш путь.

Сергей с удовольствием наносит на план истинные очертания перевала. Мила щелкает фотоаппаратом, фиксируя окрестность и удовлетворённую ухмылку Сергея.

...На вечернем привале происходит нечто странное. Палатка была не поставлена, но расстелена по земле на манер скатерти (дастархон по-местному); на неё неспешно, с почтением, выкладывались невиданные прежде мной вкусности: консервы, тут же вскрываемые ножом, сыр, тут же нарезаемый, сухари, тут же извлекаемые из магазинных пакетов; вдруг возникла фляга - как выяснилось чуть позже, со спиртом.

Спирт разливали бережно в самую разную тару - вплоть до промытых тут же в ручье мыльниц...

- Ну, - произнёс Димыч, возвышаясь над нами, сидящими на земле, - приступим к делу. Поздравим Марка с днём рождения и выпьем в виду такого значительного повода. У всех налито?

Мне вручена была открытка с грустным осликом и надписью на обороте: "ШЕСТЕРО - МАРКУ. 8 августа 1958".

- Братцы, - растерянно сказал я. - Мой день рождения уже был - 13 июня...

В продолжение страшной минуты длилось полное молчание.

- Там, в цирке, ты же сказал: через три дня?..

- Братцы, - повторил я. - "Я так сказал - и этим проявил я больше сил, чем их имел на деле". Это Данте, братцы!..

- Вот идиот! - в сердцах выпалил Данилов.

- Выпьем всё же, раз такое дело, - предложил Димыч. - Назад не вольёшь. Закусим тем, что вскрыто и может испортиться. Действительно - выкрутились и все живы. Вполне могло быть иначе. Так что выпьем!

Выпили, закусили (без меня), и Мила принялась собирать с дастархана сохранённое для ЧП, вполне возможного в последующем.

13. ДОЛИНА МУРЫ и РЕКА САРЫТАГ.

Дальше - больше. Утром Данилов объявил, что выходит из похода. Попрощался с каждым, демонстративно минуя меня.

- Всё. Спёкся человек, - холодно констатировал Димыч, глядя вслед Данилову, уходившему вниз по тропе - к кишлакам.

Перераспределили общественное достояние, принадлежавшее ушедшему. Мне досталась небольшая канистра с керосином. До сих пор при разжигании костров мы как-то обходились без неё. Так что груз был весомый, а, главное, неудобный: в одной руке ледоруб, в другой канистра...

Горные пастбища - лёд - фруктовые леса - снова лёд... Словно мы движемся семимильными шагами по меридиану планеты.

Теперь нашему вниманию предлагается степь. Как бы и разгуляться тут половецкой вольнице...

Долина реки Мура трогового происхождения. Сюда во времена оно спустился ледник и выпахал широченный желоб с отлогими склонами. Ледник постепенно стаял, оставив аккуратно вытесанное корыто, по дну которого спокойно течёт река, не ведая, что она - горная.

По берегам трава по колено - сейчас, к исходу лета, пожелтевшая и привядшая. Лишь в котловине, где Мура вбирает в себя бесчисленные ручьи, трава такая густая и сочная, что мы даже перепачкались зеленью.

Овцы пасутся безо всякого присмотра. Они теснятся по обеим сторонам нашего пути, рассматривают нас - совершенно, как городские зеваки во время проезда именитых гостей.

Аналогия не совсем случайна. Покрытые густой травой чуть заметные всхолмления, которые мы даже не даём себе труда обходить, - рухнувшие глинобитные стены; выступ на склоне, еле отличимый от прочих скал, - остатки Калаи-Сангина, "Каменной крепости" ("сангин" по-таджикски "трон"). Остатки незавидные, однако ж пережившие славу своих завоевателей, от которых не осталось даже имени.

Об этом нам докладывает Димыч, сменивший Данилова в должности эрудита. (Вдвоём они почти год готовились к этой экспедиции).

"Где нарушил покой долины раскалённый металл лопат,
возникает из жухлой глины наклонённый назад фасад.
Облетела в труху завала быстротечных веков пыльца
и жилище согдийца встало глыбой каменного сырца.
Объявилось на повороте, у предгорий, где сель гремит,
оголённой пахсовой плотью, полированной, как гранит.
Вот он замок - в сыпи увечий нами поднятый из глубин, -
он моложе вчерашней речи и важней двадцати турбин...

Дым по склонам - и клочья башен опадают сухой листвой,
после смерти моей и вашей он пребудет такой живой.
Будет жить в чертежи уменьшен, грудой глины подмяв листы,
заменяя друзей и женщин, ограждая от клеветы"...

(Бормотание стихов, слышанных мной так недавно в московской квартире Марины и Юры Герчуков, облегчают мне ношу: рюкзак за спиной, ледоруб и эта проклятая канистра в руках...)

Дважды эта долина, нанесённая разве лишь на топографические карты, включалась в орбиту большой истории. Две личности, две эпохи, разделённые тысячелетиями, миры, навечно обозначенные как Запад и Восток, - Александр Македонский и Захиреддин Бабур: они проходили здесь. Один - преследуя непокорного вождя согдийцев Спитамена, другой - уходя от преследующей его конницы хана Шейбани...

"...Первенцами счастья мы были столько лет -
О, сколько нам давалось, а что мы взяли, люди -
сады у наших окон, звезды хвостатый след,
плоды, вино и мясо на нуратинском блюде...

Треплет ветер ночи очажные огни...
Гони-гони кобылу на юго-юго-запад...
Пустыня прыщет стрелы из луков Шейбани,
Рвут державы мира друг у друга Запад.

Наш путь покрыт позором потоптанных дружин.
О, горе Джагатаю, узбеку под копыто
державу расточили эмиры и хаджи,
а сами взыщут плети проклятого шиита.

О, горе Джагатаю - нам нет назад пути,
пусты подсумки наши и лошади понуры, -
но мы ещё успеем до Индии дойти,
но мы ещё всего лишь наследники Тимура..."

Любой ясно выраженный характер интернационален в том смысле, что в каждом народе отыщется подобный ему. Разделённые материками и эпохами они принадлежат единому беспокойному человечеству.

Бабур совершил оплошку, сам написав о себе - "Бабур-намэ". Он мог бы, как и Александр, вызвать к жизни целую литературу. Бабур ("барс") - потомок чингизида Чагатая, прямой потомок великого хромца Тимура, - он, изгнанный в юности предводителем кочевых узбеков из родной Ферганы, с горстью дружинников завоевал себе новое царство.

"Желанной цели должен ты добиться, человек -
Иль ничего пускай тебе не снится, человек.
Коль этих двух задач не сможешь ты решить -
Уйди куда-нибудь, живи, как птица, человек!"

Так пишет Бабур не уточняя здесь желанную цель. Но в своих записках - "Бабур-намэ" - мимоходом замечает: "Ходжент - незначительное место; человек с сотней или двумя нукеров прокормится там с трудом. Как же может муж с моими притязаниями спокойно сидеть там?"

Большие притязания Бабура привели его в Индию, где он основал трёхсотлетнюю империю Великих Моголов, павшую лишь под залпами британских пушек.

В Бабуре-барсе поразительно сочетались свойства основных человеческих типов - созерцательного и деятельного. Неистовый в жизни он пытлив и объективен в написанном. (Я читал и перечитывал "Бабур-намэ").

Подобное сочетание, быть может, не редко. Но у кого проявляется оно с такой брызжущей полнотой?

Мы идём по долине, где отступал Бабур, потные, тихие и смирные. Никто нас не преследует, и нам не завоевать царство. Мы можем только дать волю своему воображению, платонически ощутить горечь бегства и предчувствие новой славы:

"...Трущобы Кухистана обвалами пылят,
Закрыли перевалы потоки в пене ржавой -
Мы стены подымем невиданных палат,
Неслыханной славы поставим мы державу!.."

...Далее, уже по реке Сарытаг, пошло нечто вовсе привычное: берёзы, тополя, ивы; волнуется вполне шишкинская рожь - жёлтые стога наметаны в два человеческих роста...

Берёзы здесь огромные, раскидистые, со свернувшейся на стволах в два обхвата корой бронзового цвета. Русские поэты, которым это дерево издавно снискало хлеб насущный, растерялись бы в поисках новых сравнений...

Недостаёт здесь разве лишь поселян песенного вида с есенинской голубизной в глазах...

Но вот и они, Правда, не на лошадках - на ишаках, не в лапотках - в чувяках сыромятной кожи, в пёстрых халатах вместо кафтанов и зипунов. Но в глазах, похоже, какая-то подстать берёзам нездешняя голубизна. Чтобы навсегда закрепить за собой завоёванное, дальновидный македонец оставлял повсюду, на зыбких рубежах свеженаграбленных владений, тысячи своих воинов - увечных, раненых "и тех, - пишет древний историк Помпей Трог, - кто в его войске обнаруживал беспокойный дух".

Восток-Запад - навечно ли разделённые половинки мира? Земля - круглая. Человечество едино. Не они ли - греческие колонисты, давно позабывшие язык предков и своих богов? Цвет глаз, форма носа, абрис лица...

- Салям алейкум! - приветствуют нас потомки эллинов, следуя мимо на ишаках, и по-восточному низко кланяются, прижимая руку к сердцу.

14. ИСКАНДЕРКУЛЬ.

Из путешествовавших по Кухистану этого озера не минул никто. И, упоминая о прочих красотах, неизменно сравнивают их с Искандеркулем.

Есть, оказывается, у озера и практические достоинства.

- Это огромный природный резервуар. Вы знаете, что естественный сток Искандеркуля в 26 раз больше, чем у Севана? (Мы не знали этого). Весной здесь можно накопить воды вон до тех отметин (мы смотрим на линии арчи высоко над берегом) и в продолжении лета отпускать понемногу лежащим ниже богарным посевам.. Плюс электростанции!..

Восторженность пророчицы с местной метеостанции объясняется её юностью и любовью к своей профессии. В комнате, куда она пригласила нас, над девичьей постелькой - ружьё (на постели - нагайка), у изголовья - массивный сейф.

В стакане на окне - лютики.

Одноэтажное здание станции почти полностью занято пустующей теперь конюшней, куда выходят двери нескольких маленьких комнат. В двадцатые годы здесь размещался особый отряд по борьбе с басмачеством. В мгновение ока седлали коней и мчались вдогонку за всадниками в чалмах с новенькими английскими карабинами...

Озеро - сердце Кухистана. И само похоже на сердце: тремя заливами далеко вдаётся в берега. В этих углах в него впадают реки Сарытаг, Хозор-Меч и Серима. Вытекает же только Искандер-дарья.

Нам дозволено воспользоваться лодкой. По неосторожности мы приблизились к истоку - и с трудом выгребли из засасывающей стремнины...

В дельтах рек уютные ивовые кущи библейского вида с густой влажной от брызг травой и кустами ярко-оранжевой облепихи, настолько вяжущей, что наевшись её, мы не можем раскрыть рты.

Заросли шиповника с великим разнообразием ягод: жёлтые кувшинчиками, красные, круглые, чёрные...

Замок над водой - башенки, сужающиеся кверху, стены, уходящие в береговые склоны, - к истории отношения не имеет - причуда ветра.

Карстовый источник, вытекающий прямо из скалы - как от удара Моисеева жезла. Вода минеральная, куда вкуснее ледниковой, которой мы пользуемся в пути...

Дикие утки проносятся над самой водой, задевая её крыльями и роняя капли. Горы вокруг по пояс в облаках - и кажутся повисшими в воздуху...

И, конечно же, лестно думать, что наш маленький лагерь расположился на том же лужке, где, возможно, пасся доблестный конь Александра Македонского. Мы чувствуем себя приобщёнными к мировой истории, Юная пророчица уверяет, что всё было так, как она повествует нам. (Я позднее уточнил её восторженный рассказ).

Да, великий воитель попал в Кухистан случайно. Он вряд ли подозревал о клочке земли вне всяких дорог и какой ни на есть цивилизации. По свидетельству Курция Руфа, горцы, жившие здесь, были равны и в свободе, и в бедности, "Они соревнуются в том, чтобы ничего не иметь. Лук и стрелы - всё их имущество, всё, на что они претендуют в жизни и что оставляют после своей смерти. У охотника есть стрелы - и у всех в изобилии мясо и шкуры для одежды".

Но рядом, в предгорьях, простиралась упоминаемая ещё в Авесте солнечная Согдиана, богатая серебром, драгоценными камнями, породистыми лошадьми. Согдийцы исповедали поклонение огню; были развита торговля и ремесла. "Я - человек из благородных Согда, история которых прекрасна", - скажет о себе поэт Аль-Хурейми, потому что именно здесь потерпел своё первое поражение Македонец, а за два столетия до него погиб в сражении с массагетами на берегах Яксарта (Сыр-Дарьи) великий Кир, основатель державы Ахеменидов.

(Александр интересовался его царствованием и посетил гробницу Кира в Пасаргадах).

Сдалась Александру столица Согдианы Мараканда (нынешний Самарканд); там оставлен македонский гарнизон. Но согдийский правитель Спитамен осаждает Мараканду. "Он собрал воинов, не пускающих стрелы наудачу... На крепких конях сидят по два всадника, и быстрота коней равняется коварству этих людей".

Отряд, посланный Александром на помощь гарнизону в Мараканде, попал в засаду, устроенную Спитаменом, и был почти поголовно истреблен. Погибло не менее 2000 пехотинцев и трехсот всадников.

"Ты мне назначаешь Согдиану, столь мятежную, - заявляет Клит, приближённый Александра, - которая не только не приведена в покорность, но вообще не может быть покорена".

Александр с основными силами бросается за Спитаменом - тот отступает в родные горы. "Земля там так покрыта снегом, что едва можно было пройти по ней"...

И эти берега озера, доныне носящего имя завоевателя Искандера (Александра), свидетели трагического финала. Македонец велел обрушить плотину, существовавшую тогда на выходе Искандер-дарьи, - обрушить на мятежные кишлаки потоки воды...

Покорение Согдианы было отмечено основанием севернее здешних мест Александрии-Эсхаты (Дальней), нынешний Ходжент, на берегу Яксарта - самом крайнем рубеже империи...

Необузданным натурам везёт в памяти потомков - и не зря. Им тесно - и, расправляя плечи, они раздвигают границы мира.

Когда мы укладывались на ночлег, я спросил Димыча:

- Как ты думаешь, почему не китайцы, а европейцы открыли Америку? Почему они приплыли в Китай, а не китайцы в Европу?

- А хрен его знает! - ответствовал Димыч. - Давай спать. Гиссарский перевал ещё ждёт нас.

Я и позабыл уже, что этот перевал - цель всего нашего похода...

Ночью мне снится пенно-белый лобастый конь Букефал, похожий на быка. Он медленно, раздвигая чёрную воду тяжёлыми бабками, выходит из озера...

Провидица с метеостанции уверяла, что конь Александра утонул именно здесь, в Искандеркуле. Это неправда. Он пал в сражении с индийским царём Пором, и на месте его гибели Александр основал свой очередной город - Букефалию на берегу Гидаспа, где-то в нынешнем Кашмире...

И плотина, обрушенная Александром, тоже, конечно, легенда. Но легенды это переосмысление реальной истории...

15. РЕКА АРГ

Теперь порядок шествия таков: впереди - Сергей, замыкающим - Димыч. Движемся вдоль ущелья вверх - опять вверх! - по крутым каменным осыпям. Тропы здесь нет - и быть не может. Осыпи начинаются у гребня и, раскрываясь веером, сбегают к реке, порой перекрывая её. Чуть изогнутые, они как бы ввинчиваются в небо, и сужение их кверху производит впечатление бесконечной перспективы. Склоны ущелья выложены чёткими треугольниками: лиловыми, голубыми, сиреневыми. Вблизи они оказываются обыкновенными - коричневато-серыми.

Оттенки их меняются в зависимости от наклона - от освещения солнцем.

Идём, упирась о крутой склон рукояткой ледоруба. Опасность минимальная: свалишься набок - сползёшь со щебнем метр-другой. Если прислушаться, постоянно слышишь шорох: незаметно для глаза сползает в реку вся осыпь, стирая наши следы, как и следы проходивших прежде. Сползает в целом, вероятно, сантиметрами за день. Горы стареют и разрушаются. Но, значит, были они когда-то не просто выше - грандиознее. Сантиметры, да хоть и миллиметры за день, это километры за тысячи лет, - что лишь миг в истории планеты.

Какими же грандиозными гребнями щетинилась она миллионы лет назад?..

Мне случалось быть при археологических раскопках, и я всегда поражался тому, что фундаменты зданий, порой даже стены, возведённые в историческое время, оказывались в метре, а то и в трёх, под землёй. Понятно, ветер наносил пыль. Но откуда-то пыль эта бралась? Не космическая же пыль... Планета наша как бы утрамбовывается. Сглаживается.

Какой же она была в эпоху динозавров - или ещё раньше - горы до небес?..

Досужие размышления облечают мне путь. У меня обе руки заняты: одной упираюсь ледорубом, в другой эта проклятая канистра. Мне нелегко даже вытереть пот со лба, поправить сползающие очки. Сергей замечает мои страдания, молча отбирает канистру и как-то пристраивает её у себя над рюкзаком. За спиной у него поклажа выше головы.

Без канистры идти становится как-то интереснее. Так почему же европейцы открыли Китай, а не китайцы - Европу? Димыч, ложась спать, отмахнулся от этого вопроса, но сегодня, продрав глаза, спросил вдруг:

- В самом деле - почему?

- Что - почему? - не понял я.

- Ну, насчёт китайцев?

Что я ему мог ответить?.. Каким-то нутром я чувствовал, что здесь кроется суть мировой истории. Европа и Поднебесная - две равнозначимые единицы на мировых весах - с такими разными судьбами...

- Историю в целом за рога не возьмёшь, - предупредил Димыч. - Слишком много параметров.

- Ну? - уныло сказал я.

- Нужна какая-то общая формула - как в физике.

(Мысль Димыча, при кажущейся парадоксальности, пришлась кстати. Подстегнула моё воображение. Спустя 35 лет я подарил ему свою главную книгу, изданную в рамках государственной программы как учебное пособие для студентов: "ИСТОРИОСОФИЯ. Мировая история как эксперимент и загадка").

...Идём без дневного привала: на крутом склоне даже присесть негде.

Ввечеру осыпи выглядят пурпурными, точно раскалённые в очаге камни. Облака собираются над каждой из окружающих долину пиков, как бы осеняя их; и лишь одно, похожее на лебяжье перо, неслышно плывёт над долиной навстречу заходящему светилу. Едва прозрачные края касаются его, как вспыхивают и сгорают; само же облачко упрямо продолжает плыть, заслоняя солнце розовой детской ладошкой, и прямые радиальные лучи направляются ввысь. Мы останавливаемся, поражённые этой величавой небесной коронацией.

Так и возникало представление о небесном престоле, о вознесении в небо и прочее...

Затем лучи гаснут один за другим, небо наполняется глубокой предзвёздной синью, а серебристые облачка над снежными пиками точно источают собственный свет.

Предельно просто: синее и белое, волна с пеной на гребне, море и крылатый парусник...

"Она шла, как парусник" - я знаю, о ком это...*/

Находим, наконец, у среза воды плоский пятачок, расчищаем от щебня, ставим палатку...

Я, как обычно, располагаюсь со своим спальником вне её - привалясь к одинокой кривой арче: привычка многолетнего бомжа.

Не совсем кстати меня одолевают воспоминания и мечты. Сердце моё нежно пульсирует. И пока длится ночь с её удивительными звёздами, я пытаюсь (как всегда, безуспешно) сочинять стихи. Сводится всё к тому же:

"...Ночь тиха.
Пустыня внемлет Богу,
и звезда с звездою говорит".

Я почему-то чувствую себя влюблённым. Не конкретно в кого-то - в горы, звёзды, в эту юную луну, посеребрившую гребни скал, точно покрыв их снегом. Свет её осторожно пробирается между ветвями арчи, касается листьев, как клавишей - и я слушаю тихое звучание фортепианной сонаты, лучше которой ничего не знаю.

За полотном палатки ни движения, ни звука. Мне странно, что друзья спят, отдают время такому пустому занятию - сну. Меня переполняет кротость и умиление. Мне хочется немедленно творить добрые дела. Я непременно наново влюблюсь, вернувшись в Москву.

И даже знаю, в кого.

16. УРОЧИЩЕ АХБА-СОЙ.

Крохотные возделанные клочки земли - лесенкой по склону горы. Иногда уступ расширен искусственной террасой с насыпанной землёй, подпираемой столбами. На террасе растёт рожь, а под ней сложен очаг из камней, где можно переждать непогоду и заночевать.

Отверстие над таким очагом открывается прямо среди поля, так что при виде дымка мне почудилось, что горит рожь...

Сергей попытался незаметно свернуть в сторону, чтобы не задерживаться, но обитатель летовки уже заметил нас.

Пока он здоровается с каждым обеими руками, Мила скромно стоит в стороне. Она не уверена, принято ли на Востоке здороваться с женщинами. Но ей оказывается тот же почёт, что и остальным. Горянке всегда приходится нести тяготы наравне с мужчинами, и унизительной паранджи с чачваном здесь не знают.

Да и посторонних здесь не бывает.

Далее, вверх по Ахба-Сою, притоку Арга, часть нашего груза тащит на себе мышиной масти ишак, Если б не великодушие хозяина, мы и не узнали бы, что по такой тропе можно пройти с вьюками. Ишака тянут за узду, поворачивают на виражах за хвост, даже подкладывают иногда под копыто камень. У ишака жертвенные сумрачные глаза.

Человек с такими глазами кончает обычно графоманией или запоем.

Нас сдают из рук в руки чабану в урочище Ахба-Сой. Владелец ишака тут же поворачивает обратно, чтобы пройти до темноты опасный склон.

Гостеприимство, как и вообще этические устои, кажущиеся нам извечными душевными свойствами, имеет, очевидно, практические корни. Оно - своеобразное отражение натурального обмена. В такой глухомани слишком мало людей и ещё меньше дорог, чтобы не встретиться однажды снова и в свою очередь не воспользоваться радушием бывшего гостя.

С гостем, к тому же, проникают сюда, за перевалы, хоть какие-то новости большого мира.

Так возникает традиция - привычка народа.

И вот мы уже мы пьём чай и едим лепёшки горца, которого впервые увидели и никогда больше не встретим. Пиала неспешно ходит по кругу; мы, чтобы не обидеть хозяина, не достаём своих кружек.

У него несвойственное обычно таджикам - "горным персам" - непроницаемое монголоидное лицо с чингисхановскими жидкими вислыми усами. У пояса нож в ножнах, украшенных цветной бахромой, в руке длинный ореховый посох. Стоя, он величаво опирается на него, держа наискосок вдоль тела.

За спиной у него домбра - долблённый обрубок дерева с двумя жилами. Мы просим сыграть что-нибудь.

Над нами - небо. За спинами валун величиной с избу. С подветренной стороны - невысокая, по колено, изгородь из камней. Очаг, связка дров, принесённых снизу, с границы леса. Монотонное позвякиванье домбры подстать обстановке...

Ввечеру лохматые псы сгоняют сюда овец. Овцы стоят покорные, тупо вперившись в одну точку. Псы молча лежат по сторонам с выражением сурового долга на мордах.

По примеру чабана мы расположились ночевать на горячих камнях очага. Камни остались тёплыми до утра, но сверху всю ночь моросил дождь. Мы кряхтели и ворочались, стесняясь ставить палатку, и мешали спать хозяину.

17. ПЕРЕВАЛ ПУШНОВАТ.

Нам предоставлены на выбор три перевала: Двойной, Ахба-Сой и Пушноват, ведущие примерно в одном направлении. Решаем следовать тропе - куда выведет.

В отличие от дороги, созданной человеческими руками, тропа естественна, как и сами горы. Кто-то первым прошёл здесь, путаясь и сомневаясь. Не раз пытался он подняться на гребень - и отступал. Но с возвышения успевал высмотреть место для новой попытки - и снова шёл вперёд, ведомый единственно инстиктом направления.

Был он оптимистом - иначе давно бы сдался и повернул вспять. Он был первооткрывателем. Достиг ли он цели - бог весть...

Но следующий уже искал его следы, ободряясь надеждой, что они выведут правильно. Он замечал, где след начинает потерянно блуждать, делая ненужные петли, и срезал их по прямой. Зачастую он повторял ошибки предшественника. Но уже не все.

Ещё и ещё шли путники, не зная друг друга, но чувствуя, что они не одиноки среди этих скал и фирновых полей. И тропа выпрямлялась, находила более удобный склон, минуя опасный, забиралась всё выше и выше, пока не достигала наконец места, где можно было подняться на гребень и спуститься по другую его сторону. Тогда это место называли перевалом.

И река, берущая вблизи своё начало, давала ему имя.

Один человек не торит тропу - поэтому доверьтесь ей. Следы могут ошибаться - тропа проверена поколениями. И если она петляет серпантином, где можно, казалось бы, пройти напрямик, идите по тропе. Значит, так безопаснее. Значит, так лучше сохраняются силы. Если тропа идёт в обход камня - не ступайте на него: он неверен. Она избегает зелёного склона и избирает голый снежник - значит, перевал не там, где вы думаете. Она оборвалась на краю пропасти - не верьте этому. Ищите не обход - ищите тропу. У людей нет крыльев - они шли по земле. Примятая трава, камень, поверхность которого слегка стёрта, единственный сохранившийся след на фирне, - всё это приметы тропы. Случайных прохожих здесь не бывает. Если на этот камень ступала нога человека - значит, человек шёл на перевал либо спускался с него...

Так, следуя узкой полоске надежды, мы идём вверх и вверх по чёрной гнейсовой осыпи, округлой, как Земной Шар в миниатюре. Издалека мы видели край осыпи - теперь же перед нами только вот эта бесконечная кривизна. Подъём вот-вот, за каждым десятком метров, которыми ограничен наш обзор, может перейти в спуск, но наш путь уже, по-видимому, исчисляется километрами. Вправо-влево, ещё раз вправо, снова влево, меридианами, параллелями вьётся едва приметный серпантин - и мы не уклоняемся от него ни на шаг.

Наконец, в поле нашего зрения появляется гребень, отороченный поверху снежным карнизом, наклонённым на нас. Кажется, пройти здесь можно, лишь прокопав сквозь него туннель. Но тропа упрямо следует вверх - и вдруг открывает голый и острый скальный гребешок, рассекающий карниз надвое. Здесь же брошенный кем-то кетмень, ржавый, но целый.

Невмоготу, видно, пришлось путнику, если он решил расстаться с нужной в хозяйстве вещью...

Да и нам последние метры даются нелегко. Ледоруб на скалах лишь обуза; здесь должны быть свободны обе руки...

Но вот и широкий отлогий гребень. Несколько камней, положенных пирамидой. Мы добавляем к ним свой камень.

По направлению речной долины, что видна внизу, Сергей определяет: переходим перевал Пушноват, 4227 метров...

Навстречу из долины поднимаются синие набухшие тучи. Мгла заволакивает солнце, и оно, проглянув в разрыв одним глазком, напрочь исчезает. Ветер несёт редкие хлопья снега.

Под защитой обдуваемого ветром гребня ставим на ледорубах палатку, заползаем в неё, застёгиваем наглухо петли входа и устраиваемся поудобнее.

Полдень. До вечера, видимо, не прояснится. Придётся заночевать здесь. Но на нас сухая одежда, под головами мягкие и тоже сухие рюкзаки, в палатке мы надышали тепло - вполне сносный уют, отделённый от неприветливого мира тонкой прорезиненной тканью.

"Галуб-яван" мог бы лишь мечтать о таком.

Как хорошо, что мы вместе, никуда не торопимся, лежим в спальниках, беседуем... С самой Москвы, кажется, не представлялось такой возможности. Хуже, что осталась последняя папироса: я рассчитывал на две, но одна вконец раскрошилась. Ничего, попробую слепить из неё цигарку. Не мешало бы, конечно, соорудить костёр, поесть горяченького...

Но если забыть о недостижимом, получается не так уж плохо. В Москве, бесприютный и одинокий, я чувствовал себя куда хуже.

- "Неизвестно, куда ты идёшь по столице своей,
Непонятно, зачем на Петровку тебя занесло...
Опускается ночь - и кустами ползучих огней
Расшибается пламя о траурное стекло.

На сырых площадях не осталось уже ни души,
Водосточные трубы съедает жестокая ржа,
Мудрецы-гинекологи, розовый свет притушив,
Ловят "Голос Америки" в жаркие сети пижам.

Подбородок вперёд - ты плывёшь на привычной волне,
Я не верю тебе - ты ещё подозрительно тих,
Ты вслепую идёшь по шипенью морозных камней,
Под бредущую вброд канонаду вечерних шутих.

Молодые хлыщи с непонятным притоком деньги
По подъездам разводят привилегированных дам -
Ты завидуешь? Нет! В переулках ни тени, ни зги
Всё равно от меня не уйдёшь никогда, никуда...

Ты дошёл до конца - оглянись на неверном снегу.
Тяжек хлопьев полёт на бетонные струны трибун.
Часовые стоят - и глядит немигающий гунн
На стоящих и спящих, и прахом лежащих в гробу".

- "Гунн" - это о ком? - спросил Сергей.

- А что? Неплохие стихи, - отозвался Димыч.

Что ж, во всех нас, помимо сходства интересов и взглядов, есть нечто общее и в манере держаться - "хэмингуэи", чёрт побери! - и в одежде, даже во внешности. Студенты, либо недавние студенты, ещё не слишком закопавшиеся в своей профессии, чтобы утратить темпераментную студенческую эрудицию. В одних влюблены - другими любимы. И всё, что случается с нами, происходит не впервые, но, заведомо, не в последний раз. Мальчишеский нигилизм сменяется сдержанностью, развязность - мужественным равновесием... Все мы в прекрасном возрасте сбывающихся надежд и ощущаем своё здоровье, как счастливый монарх корону на голове.

Кружит за палаткой августовский снег, заметая тропу - надолго закрывает пройденный нами перевал. А под пологом палатки безветренно, сухо и, если прижаться покрепче друг к другу, совсем не холодно.

Я с наслаждением докуриваю последнюю папиросу.

18. ДОЛИНА АРЧА-МАЙДАНА.

Ущелье реки Пушноват выводит нас в долину Арча-Майдана. Собственно, мы прошли напрямик. От Искандеркуля через вьючный перевал Дукдон сюда же ведёт кружной торный путь, на который мы теперь вышли. Это не дорога в прямом смысле слова, но отнюдь не тропа. Тропу проходят редко; она успевает почти зарасти (заплыть от подвижки грунта) - исчезнуть от путника до путника. По дороге - мы по ней движемся - с незапамятных времён каждый летний месяц гнали гурты овец, проезжали на ишаках и лошадях. И осталась широкая, в два ишака, битая лента стёршихся камней и пыли, испещрённая множеством следов.

У самой дороги, где в крутое боковое ущелье ответвляется охотничья тропка, лежит гладкая чернозелёная гранитная глыба. На ней выбито тотемическое изображение киика - горного козла с тяжёлыми крутыми рогами и интеллигентной бородкой клинышком.

Ислам запрещает какие-либо изображения людей и животных. Но горцы верили в земного киика, годного в пищу, больше, пожалуй, чем в Аллаха на небесах. Хлеба (лепёшек) не хватало и не хватает. Урожаи измеряются едва ли не тюбетейками. Единственной надеждой голодного кишлака было кремнёвое ружьё, мультык, настолько тяжёлое, что стрелять приходилось с упора.

"Киик был хитрый, а я - хитрей, Я выследил киика, я убил киика - какой я счастливый!" - пел удачливый охотник, спускаясь с гор на дорогу с убитым козлом на плечах.

Голова и шкура достаются охотнику, но жёсткое козлиное мясо непременно делится на всех едоков. Киик - кормилец, киик - спаситель (в отличие от Аллаха, который только требует, ничего не давая взамен). Рисунок на камне - отзвук давнего культа, сохранившегося до наших дней: арча над ним унизана лохмотьями, лентами, выдранными из ветхой одежды.

Живописное дерево - святое!

Иногда дорога сворачивает по мостику с крутого берега на более отлогий. А там, где ущелье высится отвесным каньоном, в скальную стенку как-то вбиты деревянные колья, застланные упругими ветвями. Этот шаткий без перил карниз - овринг. Я бы верхом, как это практикуется горцами, не рискнул проехать - пешком как-то проходим.

- "Путник, будь осторожен! - с упоением произносит Димыч. - Помни: ты здесь - как слеза на реснице. Возьми свечу и посмотри в глаза собственной смерти" (Уточнил: Джалолиддин Руми).

Согласно исламу, дорога в рай устроена примерно так же: узкая, как лезвие ножа; пройти суждено лишь праведнику...

За одним из оврингов груда камней с воткнутым в них шестом. На нём - белая тряпица. "Остановись, путник! Почти усопшего!"

Или обратное: "Воздай Аллаху, сохранившему тебя на этом пути!"

Шест покосился, тряпица почти истлела...

Пещеры вдоль дороги - примитивные постоялые дворы. Они расширены и углублены человеческими руками. Внутри груда примятого сена, сложен очаг из придорожных камней. Со стен бахромой свисает сажа. Дрова здесь пока в изобилии: склоны покрыты арчовым лесом. Но заросли явно редеют. Завалы ободранных стволов забивают речное русло.

"Арча-Майдан" - "Арчовая площадь", бор.

Похоже, невдолге бору придёт конец, и реку забьёт не стволами, а сползшими со склонов камнями. Корни деревьев пока что держат их.

Не по всему течению река носит одно и то же имя. Ниже впадения Сарымата она называется Вору - по названию кишлака; ниже Артучи - Кштут-Дарья, опять же по кишлаку. (Дарья - иран. - река). Слишком разобщены были люди, несмотря на дорогу; немногие, как мы теперь, проходили её из конца в конец.

И всё же дорога, конечно, благо. Едет навстречу таджик, поёт, глядя на небо, и можно, примерно, понять, о чём он поёт:

"Лишь утром собрался я в путь, а уже дом скоро. Крепки ноги моего ишака, редко приходится помогать ему в пути. Дорога ведёт, куда мне надо. Это хорошая дорога".

19. УЩЕЛЬЕ САРЫМАТА.

По пути с перевала нас ожидало приключение, показавшееся мне ужасным. Посреди тропы, пригревшись на солнце, лежала, свернувшись, большая почти чёрная, фиолетово отсвечивающая гюрза, на которую мы едва не наткнулись. Сергей попытался ледорубом отрубить ей голову, но промахнулся. Змея развернулась и стала уползать с тропы в груду камней на обочине, освобождая нам дорогу. Но Сергей ледорубом откинул её обратно на тропу.

Мы буквально озверели: окружив змею, стали молоть её ледорубами, даже когда она перестала двигаться. В нас пробудился совершенно очевидный первобытный рефлекс. Лица (моё, наверное, тоже) были вспотевшими, оскаленными, почти багровыми. Кровавое месиво, в котором трудно было распознать ещё только что живое существо, лежало у наших ног.

Все мы мгновенно одичали - и это было ужасно.

Как-то по командировке журнала "Смена" я побывал во Фрунзенском (Бишкек) серпентарии. Крупные змеи неподвижно лежали за толстым стеклом, греясь под рефлекторами. Но в другом помещении мелкие гадюки и какие-то змейки, которые мы, самаркандские подростки, называли стрелками, с невероятной активностью наползали на прозрачные стенки своих узилищ - срывались и опять наползали...

Опасности не было ни малейшей. Но я тут же почувствовал приступ тошноты и торопливо вышел.

Это тоже был первобытный рефлекс. Оцепенение мартышки перед питоном - не выдумка...

Зачем мы измолотили змею, которая освобождала нам дорогу? Что таится в подсознании современного, вполне культурного, образованного человека?..

В ущелье Сарымата чёрный зев шахты открывается прямо на тропу. Вокруг дыры размытые дождями серебристо-серые отвалы. Там внизу штреки древних выработок. С подобными местами связываются обычно легенды о подземных драконах. И не зря - если вспомнить наше утреннее приключение...

Кому же лезть в эту дыру? Володя Дадыкин слишком крупный и неуклюжий (как бы сколоченный из неоструганных досок). Сергей и Миша готовы, - но тоже крупноваты для этой дыры...

- Уступим Марку это право, - предложил Димыч. - Журналисту всё надо видеть собственными глазами.

"Вот сука... - подумал я. - Удружил!"

У Миши припасён, оказывается, электрический фонарик. Меня обвязывают верёвкой (на сохранившейся фотографии у меня лицо приговорённого и обречённого) - и я протискиваюсь в дыру.

Ниже, впрочем, и пошире, и не так страшно. Колодец не вертикальный, но с некоторым уклоном; спуск вполне безопасен. Но дальше узкий горизонтальный штрек я преодолеваю ползком, рассчитывая, что впереди есть выход.

Как это обратно бы ползком бы вперёд ногами - я и представить не могу. Одна надежда - за верёвку вытащат...

Трудновато дышать - скорее от паники, с трудом сдерживаемой (уже упоминал, что склонен к панике)...

Но вот я вывалился на руки из тесного проёма в какое-то непроглядно чёрное пространство. Зажёг фонарик:

сводчатый залец, площадью с большую комнату. Проходы далее плотно заложены камнями. Руками пытаюсь расшатать их, высвободить очередной штрек, - но не слишком стараюсь.

Поскорее бы на божий свет - к друзьям, к человечеству!

Наверху докладываю обстановку. Дадыкин советует мне спуститься опять - уже с ледорубом, расковырять заложенные штреки. Проявляет неожиданную для его комплекции эрудицию (Эрнст Кречмер: "Строение тела и характер"): напоминает нам о запечатанном подземном узилище, где были найдены сокровища Тутанхамона.

- Там может быть только труп, - решает Димыч. - Сокровищ здесь нет. В путь!

"Ну, спасибо, дружище!"

Я только сейчас заметил, что двум героям этого повествования почти не уделено здесь места. Исправлюсь. Володя Дадыкин запомнился мне живописным психологическим эпизодом. Однажды наедине (мы зашли за большой валун - отлить) он, замявшись, спросил:

- А можно научиться самому писать стихи?

- Запросто. (Мною внезапно овладел лихой азарт плагиатора).Например:

"Он, неприступный, как редут
И устремлённей, чем стилет,
Идёт. Ему коня ведут.
Но он берёт мотоциклет".

- Причём тут редут? - спросил Дадыкин.

- Ну, это частность. Всё зависит от обстоятельств. Можно и так:

"Он непреклонный, как редут,
Под звонкий праздничный мотив.
Идёт. Ему коня ведут,
Но он берёт презерватив"...

- Если станешь приставать к Миле, - вдруг перебил побледневший Дадыкин, - не знаю даже, что я с тобой сделаю.

Я и сам этого так и не узнал. Мила была симпатичной девушкой, но я почему-то не испытывал к ней даже платонических чувств - никаких...

С Мишей Белецким спустя год-два мы пересеклись в Ереване. Почему он там оказался, не помню, я же возвращался из Кафана, куда на медные рудники был командирован журналом "Знамя".

Встретились случайно едва ли не заполночь, но Миша тут же предложил проехаться "на фантастические руины храма Звартноц".

Поймали попутку - приехали. Я в кромешной тьме почти ничего не разглядел, но поверил Мише, уверявшему, что зрелище - фантастическое...

...За поворотом ущелья выше по склону действующий рудник: уютные (издали) домишки, груды вываленной серебристо-серой породы, содержащей сурьму. Этот достаточно современный уголок пока соединён с внешним миром лишь крутой тропкой. Когда-то здесь бережно сводили ишаков, гружённых породой, - перевозка, которая может быть оправдана лишь добычей самородного золота или алмазов. Когда-нибудь здесь ляжет асфальт.

Нужны дороги. На ишаке можно проехать в соседний кишлак - к тёще на блины. Руду и уголь на нём не вывезешь. Дороги приучили рынок к дешевизне. В верховьях Сарымата, у подножия обветренного бесснежного пика Мунара (от тюркского - минарет), разведаны месторождения каменного угля. Сейчас там пасётся отара курдючных овец. Но...

"- Берегись, - сказал Казбеку седовласый Шат. - Покорился человеку ты недаром, брат..."

Похоже, древняя Мунара настороженно прислушивается к далёким взрывам, доносящимся из-за перевала Тавасанг. Оттуда идёт дорога - настоящая, с покрытием.

Мы сворачиваем на очередной перевал.

20. ОЧАРОВАННЫЙ КРАЙ.

Я пролетал над Маргузором в детстве на ковре-самолёте. Стояла такая же тишина. Дрожали в знойном воздухе очертания гор. Дремало внизу в садах селение. В голубом сферическом озере медленно плавилось солнце. Когда по воде пробегал ветерок, возникали такие же синие-синие тени, точно озеро отгоняло от себя сны.

Очарованная страна, где природа и человек зевают в лицо друг другу...

На берегу озера мы нашли распечатанную бутылку. Возле неё валялся джин. Он ничуть не удивился, когда мы растолкали его.

- А, геологи!.. - обрадовался он. - Купите ишака.

Мы объяснили ему, что - не геологи, и ишак нам не нужен.

- Чего же вы тогда мне голову морочите? - обиделся джин и повалился опять на траву.

- Пустой человек, - сказали о нём сельчане. - Надо про него в районную газету написать.

Сказочный Восток мерк перед моими глазами. Упоминание о газете подействовало ещё более ошеломительно, чем джин с его бутылкой. Я оставил в покое ковёр-самолёт и огляделся пристальнее по сторонам.

Цепочка Маргузорских озёр по течению реки Шинг - числом семь. Можно сказать, одно из чудес света. Озёра носят вполне выразительные названия, годные для их описания: Хозор-Чашма - Тысяча источников, собственно Маргузор - Переправа, Хурдак - Маленькое, Нафин - Пупок, сиречь центральное, Гушор - Приятное место, Соя - Тенистое и самое нижнее Нежигон - Недоступное.

Хозор-Чашма, верхнее озеро, отделено от следующего, Маргузора, гигантской мореной, сквозь которую брызжет множество ключей - как если бы пожарный шланг попытались перекрыть ладонью...

Повсюду на склонах лепятся посевы - жёлтые, спелые, с яркой оторочкой по краю (мелкие маки) - как праздничная скатерть, дастархон. Вспахать, засеять и собрать урожай с такого поля нелегко: трактор не годится на этих крутизнах. Отгонные пастбища далеко - за перевалами. Плодовые посадки требуют орошения. Но и поля, и скот, и сады разом обеспечивают скромную жизнь немногочисленным обитателям Маргузора - рядового кишлака в этом сказочном краю.


В легендарные времена халифов, дэвов и странствующих дервишей здесь умирали от голода и болезней. Грамотных вообще не было. Теперь в кишлаке школа. Зашли. Там обычные ученические парты...

Нет, я не склонен умиляться заурядными нормами жизни. Просто помню, что кишлак лежит в горной чаше между перевалами под три с половиной тысячи метров. Зимой добраться сюда можно разве что на чудо-ковре: самолёту приземлиться негде.

Почти изолированные от мира жители Маргузора сохранили внешний тип, отличный и от таджикского, и от тюркского. Вьющаяся бородка, окаймляющая снизу лицо, полные семитские губы и миндалевидные глаза делают их похожими на багдадских купцов из "Тысячи и одной ночи" или на иудеев с картины Иванова "Явление Христа народу".

Здесь тысячелетие назад прошли арабы-завоеватели. Они принесли сюда не цветистые сказки, а молодой жестокий ислам. Истребив прежних обитателей, они поселились в роскошной долине, не смешиваясь с еретиками - зороастрийцами.

В то шумное время воды озера розовели от пролитой крови - теперь они прозрачны до дна. Всё вокруг дышит миром и спокойствием...

- Заночуем выше - на перевале, - негромко приказывает Димыч. - Не нравятся мне вот эти местные парни. С нами Мила и нас всего пятеро - их же вон сколько.

Молодые кишлачники в сторонке тоже что-то негромко обсуждают, поглядывая на нас...

Не успев ещё разложиться лагерем, мы вскидываем на спины рюкзаки...

21. С ПЕРЕВАЛА КАМИЧОРРГА ПО БЕЗЫМЕННОМУ КАНЬОНУ.

"Камичоррга" в переводе с таджикского - "перевал четырёх дорог". За перевалом тропы сливаются в одну, выбитую по колено, как колея в глине; ночью из неё не вывалишься. Места исхоженные, известные и потому скучные.

Мы сворачиваем с тропы.

Надо бы заметить, что маршруты такой сложности изначально фиксируются ещё в Москве в надлежащей инстанции. На случай объявленной опасности или неоправданно долгой задержки на маршрут высылаются спасатели.

Мы уже второй раз нарушаем это неуклонное правило: в первый раз - когда "из-за топографов" свернули на Ходжа-Мафрач и едва не положили там свои жизни. Нас не только не смогли бы спасти, не ведая, где мы, - трупы наши были бы обнаружены разве что следующей группой через два десятка лет.

Сейчас мы совершаем повторное нарушение.

Но не зря. В получасе хода от битой тропы открывается отвесный каньон такой глубины, что бурная река внизу с её порогами и перекатами не слышна вовсе. Мы ногами сталкиваем туда камни - они беспрепятственно и беззвучно, не задевая стенок, летят до самого дна...

Где-нибудь в Штатах такой каньон непременно объявили бы национальным чудом - провели дорогу, возили бы туристов.

Мы вполне ошеломлены и первые впечатления выражаем междометиями, окружая их звучными восклицательными знаками. Лишь затем подбираем сравнения, определяющие степень нашего восторга. Мила сходу заметила, что эффект "чисто рериховский". Димыч и я покопались в памяти и тоже что-то сказали.

Вертикальные стены каньона расписаны ветром и дождями. Из хаотичного сумбура разводов, трещин и рельефов наше воображение составляет причудливые лица, фигуры, целые сюжетные картины. Так однажды я пытался постичь восточную мозаичную вязь, отыскать смысл, переводимый в понятия, пока не убедился, что это хоть и причудливый, но всего лишь "бессмысленный" орнамент.

Тогда лишь, не доискиваясь до смысла, я увидел прелесть самой композиции.

Этим каньоном любовались, возможно, ещё питекантропы. Мы не можем надивиться изобретательности Природы. Слово бы потрудился фантастический скульптор.

Морда сфинкса - бесстрастная и небритая: щёки обросли кудрявым арчовником. Спина чудища сливается со склоном - сфинкс выползает из него, как апокалиптический зверь из бездны...

Мефистофель! Совершеннейший Мефистофель - нос крючком, почти достигающий подбородка, скептически искривленные губы... К нему мы смогли подобраться почти вплотную - Мефистофель подмигнул нам левым глазом: из гнезда в выбоине скалы вылетела птица (определить не успели)...

Камень огромной протяжённости тяжело выгибается подобием выбросившегося на берег кита. Единственное изображение кита сверх натуральной величины...

Дадыкин поминутно щёлкает фотокамерой, чтобы нас потом не заподозрили во лжи.

Гигантские черепа из песчаника, белые тазовые кости, раковины немыслимых размеров со сферическими полостями...

Придумывай любое название и помещай - если поместится! - в любую западную галерею (советские музеи такое не приветствуют).

- Работа воды и ветра, - трезво определяет Сергей.

- Жалкий прозаик! - говорит Нина. - Здесь побывали марсиане и подшутили над художниками всех направлений.

...Прекрасный день завершился, однако, некоторой драмой. В восторге от каньона я никак не мог заснуть. И, выбравшись из спальника, отправился бродить вокруг нашего маленького лагеря. В свете полной Луны каньон выглядел великолепнее, чем когда бы то ни было. Особенно впечатлял чёрный утёс, накренившийся над его краем. Утёс венчался небольшой скалой, готовой вот-вот, как мне показалось, свалиться в пропасть. Досадно было, что это случится, когда нас уже здесь не будет.

Захотелось приложить свою руку к мирозданию, быть хотя бы свидетелем замечательной катастрофы - и я, прихватив ледоруб в качестве рычага, полез на уступ.

Были удобные выбоины - так что забрался легко. На вершине прямо над пропастью почувствовал себя некоторым подобием орла и даже помахал руками. Подцепил ледорубом скалу на вершине - она послушно качнулась. Это вдохновляло. Я принялся трудиться, раскачивая её, чтобы сбросить вниз. Скала покачивалась, не сдвигаясь с места. Я взопрел и всерьёз занялся делом - бесполезным, но, безусловно, эффектным. Ледоруб вдруг выскользнул из моих рук и бесшумно исчез в пропасти...

В лагере меня ждал встревоженный Димыч.

- Куда ты делся? Не в городе, небось.

Я признался в приключении.

- Ледорубы взяты под расписку на университетской базе. Заплатишь, - сухо ответствовал Димыч.

- Сколько?

- Не знаю. Там тебе скажут.

Он был явно озадачен моим идиотским поступком.

Я - тоже.

22. ВЕРХОВЬЯ КАРАСУ.

Своевременно рассвело. Сергей будит нас на заре с видом серьёзным, даже торжественным; можно подумать, что он при галстуке. Сегодня нам предстоит придти к цели - найти Гиссарский перевал. "Гиссарский" - условное название, по именованию хребта. Конкретное придумаем сами - по непосредственному впечатлению. Нанесём на карту как открытие.

- Возвратимся боковым перевалом Мухбель к кишлакам, - говорит Сергей. - Идти перевалом Гава, как замышлялось, не выйдет: не хватит припасов. НЗ на исходе.

Я помню, что повинен в этом; да надо бы ещё доложить о ночном приключении.

Докладываю.

- Димыч доложил. Горы дураков учат. На леднике, если случится, пойдёшь со мной в связке.

- Спасибо, - униженно вымолвил я.

Сергей пожал плечами.

С обувкой у нас совсем скверно. На земле отпечатываются пальцы, окружённые изорванной полоской ранта. Их можно будет принять за следы галуб-явана.

- Если отыщем перевал, - говорит Мила, - назовём его "Смерть ботинкам".

- Это будет справедливо, - подтверждает Миша и отрезает полу штормовки на портянки.

Моё положение удачнее. Мои красные китайские кеды изорваны не до критического состояния: "Слава председателю Мао!"

Первым, почти за столетие до нас, узнал от горных таджиков о перевале в верховьях Карасу, на берегу которой мы стоим, знаменитый исследователь Средней Азии Алексей Федченко.

Ему было в ту пору столько же лет, сколько Сергею сейчас - 26. Сергей, похоже, ему завидует. Федченко открыл высшую точку Памира, назвав её пиком Кауфмана (генерал-губернатор Туркестана; при советах - пик Ленина); крупнейший ледник на Памире назван именем Федченко...

Наш предшественник пытался пробиться к искомому перевалу кратчайшим путём - с севера, с низовий Карасу. В узкой теснине горной реки он пустил своего коня прямо по воде против течения, не найдя другой дороги. Поток опрокинул обоих.

Федченко повернул обратно.

Мы же проделали долгий путь и вышли на Карасу с востока, выше опасной теснины. И впереди нас обычное ущелье, похожее на многие другие, пройденные нами, - с той лишь разницей, что место это на карте опять расплывается белым пятном, где перевал отмечен не чётким крестиком, а неопределённой стрелкой.

В масштабе карты стрелка занимает целиком долину, треугольный наконечник её покрывает сразу все пять цирков, завершающих долину в поднебесье. Цирки соединены с ней ниточками ручьёв, образующими при слиянии основной стебель реки: ягоды, повисшие на веточке.

Сергей в торжественном молчании стирает карандашную стрелку и набрасывает схему речных истоков.

Далее следует действо, весьма напоминающее гадание: Сергей колдует с компасом и в сомнении поглядывает поочерёдно на каждый из представленных нашему взору цирков. Я предлагаю кинуть монетку: орёл-решка - туда и направиться. Но Сергей уже сделал выбор:

- Там перевал.

Пока мы поднимаемся по камням в левый цирк, нас презрительно освистывают рыжие сурки. Они стоят в карауле у своих нор и, прежде чем скрыться, подпускают нас достаточно близко. Похоже, впервые знакомятся с людьми...

Когда мы забираемся на моренную гряду, впереди возникает печально знакомое нам полукружье занесённых снегом кряжей без какого-либо разрыва.

Опять извлекается компас, опять Сергей сосредоточенно почёсывает карандашом за правым ухом. Потом коротко бросает Мише:

- Пошли!

Пока они вдвоём бродят в разведке, мы выпекаем лепёшки на благоразумно прихваченных снизу дровах. В дело идёт последняя мука, остатки круп и раздробленные макароны. Туда же вытряхивается мешочек из-под сахара...

Зато очаг у нас первоклассный - из мрамора, как в старорежимной адвокатской квартире. Повсюду валяются белые обломки с блестящими кристаллическими изломами.

Готовые лепёшки мы выразительно выкладываем на большом плоском камне, чтобы разведчики, возвратясь, тут же обратили на них внимание...

Сергей молча пересчитывает лепёшки и сумрачно кивает головой.

- Перевалить можно, конечно, везде. Но должен ведь быть настоящий перевал, раз Федченко слышал о нём от таджиков...

На карте свеженарисованный цирк перечёркивается жирным крестом. Ночью под звёздами (палатку не ставим) Сергей ворочается в своём спальнике; мне же снится студенческая столовая и длинное, как лозунг, меню.

23. ПЕРЕВАЛ!

Утром делим лепёшки. Сергей отказывается от своей доли - "для общего блага".

- Друзья, - с неожиданной кротостью говорит он. - Ещё день, только день!.. Перевал непременно есть - в каком-то из цирков. Перевал существует! Возвратиться через Мухбель всегда успеем.

Вот так же Колумб уговаривал взбунтовавшихся матросов потерпеть и плыть дальше к Индиям.

- Стоило ли иначе затевать всю эту пешую одиссею, - торопливо убеждает нас Сергей, заметив, что мы едва не поперхнулись лепёшками. - Столько рисковать - и бестолку?.. Гарантирую вам на сегодня отличную погоду, а на завтра - гостеприимный кишлак с айраном и яблоками.

- Ладно, - вздохнув, соглашается Мила. - Только съешь сперва свою лепёшку.

Лепёшки закусываем зелёным луком, стрелки которого в изобилии торчат из земли...

Следующий цирк похож, как две капли воды, на предыдущий. Те же отвесные, готического вида скалы в вертикальных трещинах сверху донизу; те же моренные гряды, из которых каждая, пока на неё взбираешься, кажется последней; фирновое поле, козырёк ледника с вытекающим из-под него ручьём...

Выше - посреди ледника - озерко в отвесных ледяных стенах, в котором плавают миниатюрные айсберги.

Сергей торопит нас. Понятно: если мы и сегодня не найдём перевал, он выторгует ещё день...

Неудобно выглядеть трусами - и мы помалкиваем.

- Авантюра, - неожиданно заявил Димыч. - Завтра с утра непременно надо выходить к кишлакам. Да, день прекрасный - солнце и даже жарко. Но мы здесь на высоте четырёх тысяч метров, - и если вдруг, как это мы видели, как это в горах бывает, погода переменится, мы здесь подохнем с голодухи.

- Есть НЗ.

- Лишь то что осталось от НЗ, - уточнил Димыч. - Только этим и будем живы завтра. Ты уверен, что выберемся к жилью в один день?

- Лады, - распорядился Сергей. - Но сегодняшний день - мой! Так вот, двое пойдут по этому руслу вправо, двое, вон по тому ручью, - влево. Дима с Марком - на страховке: если кто-то задержится до темноты - тут же выходят навстречу...

В некотором роде знак презрения к нам.

Сергей уходит с Милой, Миша с Володей. Все налегке, без рюкзаков. Димыч и я остаёмся вдруг не у дел. Раздеваемся до трусов (я - так даже в припасённых с Москвы плавках). Погодка, как говорится, дышит: ни облачка, ни ветерка; солнышко жарит во всю мочь.

Сколько себя помню, палящее солнце разжигает во мне самые замечательные инстинкты.

Роскошный полдень. Видимый нами подъём до верхнего края цирка совершенно пологий - так и манит пройтись туда.

- А вдруг завьюжит - погода переменится: мы же в одних трусах?.. - слабо возражает Димыч.

Решаем: чуть облачко - тут же поворачиваем обратно.

Складываем все шесть рюкзаков пирамидкой - для ориентира.

Фирн и лёд по бортам цирка кажутся миражом. Чем-то не настоящим. Выше озерка с айсбергами скальные обломки, ещё только что вмёрзшие в фирн, уже вытаяли и шевелятся под ногами, подталкивая к цели при каждом шаге. Я прямо-таки приплясываю на них. Освободясь от постылого рюкзака и ледоруба, чувствую себя как бы в полёте; помогаю себе взмахами свободных рук.

Димыч едва поспевает за мной.

Мой душевный подъём имеет, впрочем, весомое подкрепление: в моих китайских кедах осталось ещё кое-какое реальное содержимое - подошвы. В обувке Димыча содержимого почти нет...

Мы движемся вверх как бы по течению каменной реки. Поверхность камней по ногами бурая, выгоревшая от горного солнца - в контраст ослепительным льдам и фирну вокруг.

Меня несёт - вверх к заснеженному гребню, вырастающему по мере приближения к нему. Вся эта огромная скалистая арена, окруженная снежным, уступами, амфитеатром, при нашем движении как бы тоже слегка поворачивается перед нами.

Камни под ногами сменяются всё более крупными обломками; мы уже перепрыгиваем с одного на другой - и я несколько торможусь, поджидая Димыча.

Но вот каменное русло, по которому мы поднимаемся, неожиданно сворачивает влево - и мы почти тут же прямо перед собой видим обрушенный гребень, откуда за века и тысячелетия сполз этот каменный поток.

С раскрытыми от изумления ртами созерцаем открывшийся нам перевал - уже, обгоняя друг дружку, поднимаемся к седловине - и останавливаемся в шоке. Снизу она перекрыта каменной баррикадой метра в три-четыре, сложенной явно человеческими руками...

(Много позже соображаем: видимо, была граница двух враждующих бекств...)

Сейчас, ошеломлённые, мы обнялись и, кажется, даже поцеловались.

Зрелище практически голых целующихся мужчин - не для слабонервных. К счастью, здесь ни души за десятки километров. В горах же каждый километр можно считать за десять...

...К исходу дня мы вновь поднимемся к перевалу уже все вместе - шестеро. По уступам забираемся на баррикаду. Как-то утверждаемся там и стоим, обнявшись. Впереди внизу - голубоватый козырёк ледника со стекающей в долину рекой. Сзади, тоже внизу, горный цирк, пройденный нами. Никто не произносит сейчас ни слова, не пытается как-то по-своему выразить свой восторг, точно несдержанные слова или жест оскорбят товарищей. А все вместе мы можем проявить свою радость только так - положив друг другу руки на плечи. И в записке, оставленной в сложенном из камней туре, говорится не о каждом из нас, но обо всех сразу: "...группа студентов МГУ первой взошла на Гиссарский перевал".

Это не бог весть какое открытие - лишняя пометка на топографическом плане, нужном лишь для геологов. Но мы шли, избрав его своей целью. И вот стоим здесь.

Однако, с такой минутой - торжественной и несколько сентиментальной - соседствует и печаль. Нельзя оставаться на вершине вечно. Надо оглядеться и избрать новую цель.

И начинать путь сначала.

С ПЕРЕВАЛА МУХБЕЛЬ...

Во избежание неизвестностей сворачиваем всё же на тропу, ведущую через перевал Мухбель (не путать с другим - Музбелем), известный, как проходной двор. Здесь всё чаще встречаются люди - пастухи и паломники. Первые, естественно, со стадами, поднимающими тучи пыли, паломники - замкнутые, неприступного вида, непременно с посохами.

Места эти не только представляют отличные пастбища; они же считаются святыми.

Нас обгоняет траурный кортеж. Кавалькада всадников в чалмах и ярких халатах на ослах и чахлых лошадёнках. Посреди этой живописной толпы на носилках несут покойника, завороченного в такую же чалму. Правоверные постоянно носят на голове скрученный жгутом саван, напоминающий о смерти и загробном мире.

В дальней дороге и на отгонных пастбищах такая предусмотрительность не лишняя...

Кавалькада движется быстро, чтобы поспеть к вечерней молитве, всадники не сдерживают своих одров - и пешим носильщикам приходится почти бежать. Мы сходим с дороги, чтобы не мешать шествию.

В моём Бердичеве такие похороны сочли бы второразрядными. Третий, последний разряд - когда покойник, поддерживаемый под руки, сам идёт, куда следует...

Кортеж сворачивает на кладбище у подножия одиноко высящегося пирамидального холма. Могилы увенчаны шестами, чтобы праведнику легче было забраться на небо.

Шесты шаткие, небрежно воткнутые в груды камней.

Случайный путник объясняет нам на вполне сносном русском, что этот холм здесь не рядовое явление, но - знамение. Когда с полторы тысячи лет назад сюда проникли арабские проповедники, местная публика воспротивилась новой вере. Одного из миссионеров, за которым легенда закрепила имя Хазрет-дервиш, пытались даже побить камнями. Но холм, с которого он возвал к Аллаху, Его волею поднялся недосягаемо ввысь.

(Мы, подогретые убеждённостью рассказчика, разом невольно воззрились на вершину холма, в надежде увидеть святого).

За невысокой сложенной из неотёсанных камней стеной кладбища молятся правоверные. Стоя на коленях, они припадают лицом к земле со сложенными перед грудью руками. В завершение кладут подобранный под ногами камешек на один из валунов, всюду разбросанных здесь - удостоверяя своё благочестие.

Валуны вокруг усеяны такими камешками.

Небольшой глинобитный домик на пересечении дорог - "ханако", харчевня для путников. (Женщинам отведена отдельная хижина в стороне). Арык с проточной водой - для омовения, садик в четыре деревца по четырём сторонам обширного квадратного возвышения, на котором попивают чаи, ведя благочестивые беседы и обсуждая базарные цены.

Посреди этого возвышения вмурован чёрный казан, в котором можно бы сварить целого барана. Мы варим в нём кашу из подаренного нам ячменя. Доброхотное даяние угодно Аллаху. Мы собираемся поесть за его здоровье.

В ожидании еды надёжно эрудированный Димыч докладывает нам, что в древности здесь исповедовали зороастризм. Самоназвание народа, таджики, будто бы от "тадж" - "корона", головной убор огнепоклонников. Сюда, в межгорье, открывающееся на запад, собирались предки ннешних паломников, тоже, вероятно, с посохами, проводить на покой солнце и принести несложные жертвы, чтобы наутро оно появилось вновь.

Желание это неизменно исполнялось, что укрепляло веру. Солнце было реальным, зримым образом Бога.

В древности, ещё более далёкой, Эхнатон, египетский фараон-реформатор, тоже внедрял в своих подданных веру в единого Бога - Солнце. Случайно ли совпадение зороастризма с этой первой в истории реформой многобожия?..

Любая религия представляется мне слишком простым ответом на сложные загадки бытия. И в этом её качестве я предпочитаю многобожие вере в Единого и Всеблагого - лишь для избранных им.

Избранные, осатаневшие в сознании своей непогрешимости, становятся опасными для остальных - иномыслящих.

Саргон Аккадский, Кир Великий, Александр Македонский были куда веротерпимее - и, соответственно, милостивее - последующих "потрясателей Вселенной", неуклонных в единственной вере...

Вокруг "ханако" расположено несколько особо отмеченных могил. Шесты на них увенчаны рогами горных козлов. В лихой спор Мухаммеда с Заратуштрой не без успеха вмешался первобытный киик...

ПЛАТО ЗА РЕКОЙ АКСУ и НОЧЛЕГ ПОД КРЫШЕЙ

Горные кряжи обрываются внезапно, точно обрубленные. Дальше - уже только холмы, на которых лишь кое-где торчат вымытые непогодами скальные драконьи зубья.

Тропа берёт в лоб высокий холм, за которым почти без понижения начинается следующий - и так до горизонта.

Плато выжженно и пустынно. Небо над ним отливает песчаной желтизной. (В Китае с его лёссовыми почвами - Жёлтая река, Жёлтое море, даже император Жёлтый - Хуан-ди...)

Одинокий пирамидальный осокорь посреди водоёма для сбора дождевой воды. Дно водоёма покрыто растрескавшейся глиняной коркой.

Очень скоро мы начинаем испытывать жажду - вначале от самого сознания, что не сможем её утолить. Обследуем окрестные овраги. Они сухи. Сергей прибавляет шагу. Почти бегом пересекаем холм за холмом.

Я отстал, чтобы раздеться до трусов, сложить носильные вещи в рюкзак, отлить и пр., - товарищи скрылись за бугром. Пока поднялся наверх - их уже не было видно. Громко окликнул - ни ответа, ни даже эха. Троп множество, в каждой ложбинке они расползаются, как раки, - я последовал самой протоптанной.

Следы копытец, овечьи "орешки", отпечатки грубых сапог - местных, сшитых рантом внутрь...

Тропы опять разошлись пучком: одинокие сапоги свернули вправо, копытца влево. Следы на глине сохраняются долго; здесь проходили во время дождя - может быть, в прошлом году...

Я пересёк множество троп, пока нашёл едва заметные отпечатки кед с вылезающими голыми пальцами и ямок от металлических шипов горных ботинок Сергея.

Затем поднял кусок подошвы с истёртым шипом - и припустил рысцой.

У скуденького родника меня поджидают товарищи, сидя на рюкзаках.

Вода едва сочится. Мы поочерёдно припадаем к нем ртом и вытираем перемазанные глиной губы. Оставаться здесь на ночлег бессмысленно. Впереди же вроде бы край плато, под которым несомненно течёт река...

К вечеру мы совершенно теряем чувство голода и, коротко переговариваясь, упоминаем только о воде.

Наконец в сумерках обозначаются жидкие кроны деревьев и плоские жилища, почти неотличимые от самой земли...

В кишлаке Динаболо мы, наконец, почувствовали себя опять обитателями отличной планеты, где тропы сливаются в дороги, а дороги ведут к людям.

Первый же кишлачник, которому мы выразительно демонстрируем международный жест челюстями, ведёт нас вглубь своего глинобитного жилища, где мы прежде всего наливаемся чаем - поначалу зелёным, но с каждой пиалой всё более жидким; под конец - просто кипятком.

Затем - лапша, политая айраном, несколько лепёшек.

Хозяин не курит, но для меня где-то раздобывает махорку. Полный кайф!..

Пол низкой подслеповатой комнаты устлан одеялами (обувь мы оставили за дверью); в стенах традиционные ниши со старинными, окованными жестью сундуками. Ниша в парадном углу разгорожена полочками, приспособленными для десятка книг. Хозяин находит в одной из них упоминание о Кухистане; переводит строчку: "Наш Кухистан - край скорби и обмана, затерянный меж каменных громад".

- Кухистон, - говорит он. - Мой Кухистон... Всё, что вы видели и то, что ещё будет, - всё Кухистон.

Он расспрашивает нас о Москве. Он был в ней в 41-м и прошёл от её стен до озера Балатон в Венгрии.

Москва... Огромный, полный движения город, где всё сбывается, если решительно захотеть, - вплоть до поездки в Кухистан.

Чтобы разбудить нас утром, заводится большой жестяной будильник челябинского производства.

ДО НОРИМОНА

Из Динаболо уже, между прочим, ведёт дорога. На её пыли отпечатался даже автомобильный след. Машина привезла в кишлак части разобранной молотилки. Её соберут на месте. Мы, возможно, в первый и последний раз видим, как молотят по старинке. По круглой площадке, устланной соломой, сбиваясь мордами, ходят волы, выщелущивая копытами зерно.

- Привет москвичам, - здоровается шофёр, блестя зубами. - Вам повезло. В прошлом году здесь и дороги не было. Погостите ещё денёк: управлюсь с делами, завтра повезу вас в райцентр. А там уже до Москвы рукой подать.

Нет, не станем мы ждать. Каких-нибудь полсотни километров - да всё вниз! Сколько уже мы отмахали - да всё вверх! Тем более, что это последние километры; тем более - нам обещают виноградники вдоль дороги.

Брюхо пусто - но и рюкзаки пусты. Вниз налегке, - да это же пустяки!

Бойкая дорога. Можно сказать - улица. Давно мы уже не видели столько людей разом: по три, по пять-семь человек. Взаимные поклоны, приветствия... Уже уверенно и вслух мечтаем о том, как выспимся по возвращении в Москву... Нет, отоспимся мы ещё в поезде. И там же, в вагон-ресторане, закажем свиные отбивные. Пожирнее. С жареным картофелем! И услышим "Последние известия". Что случилось в большом мире в наше отсутствие?

И вернёмся к будничным делам, по которым соскучились. Встречаясь, будем говорить: "А помнишь?.."

Это уже на всю жизнь - наш Кухистан, край гор и радушных людей...

В Москву! В Москву!.. Я открою этот город для себя заново - как Кухистан. Начну новую страницу. В моих воспоминаниях ледяные изломы гор и перевалы, пройденные нами.

Дорогу осилит идущий - это я усвоил твёрдо.

Горячая пыль взрывается под ногами, Свешиваются из-за дувалов виноградные гроздья - чёрные с сизым налётом. Мы незаметно для хозяев общипываем их. И губы наши приобретают сапожный глянец.

Кишлак сменяется кишлаком, виноградник - виноградником, одни прохожие - другими. Всех мы приветствуем "салям алейкум" или, встречно, - "алейкум салям", гордясь знанием языка и местных обычаев.

Мила - верхом на ишаке; в руке - огромная жёлтая айва. Ишака и айву предоставил ей случайный попутчик, который никак не может сообразить, как мы попали сюда из Сталинабада (Дюшанбе).

В таком вот виде бодрый кортеж, сопровождаемый тучей ребятишек, вступает в кишлак Норимон, где есть всё, что душе угодно: промтоварный и продовольственный магазин (совмещённый), чайхана, почта и попутные автомашины.

ВОСТОЧНАЯ КАРТИНКА.

Под раскидистым карагачем в ожидании попутки сидят московские студенты - едят урюк, а косточки сплёвывают в арык.

- "Солнце Таджикистана, не заходя свети -
Здесь молоком тумана скрыты мои пути.

Глиняные ступени, маков багряный цвет,
Горы в зелёной пене, лучше которых нет.

Горы в узоре трещин, смерчи в пустых полях,
Красные вихри женщин в перистых тополях...

Кем ни листалась самая путанная из книг -
Маленькая страна моя, жизни моей родник..."

- Да ты - поэт... - изумлённо говорит Сергей, только что, кажется, осознав, что строки - рифмованные.

А я вдруг с досадой и стыдом осознаю, что это меня сочли автором всех стихотворений, произнесённых в долгом странствии.

Нет, друзья, стихи, сочинённые мной (как это водится в юности), я даже не вспоминаю: они бездарны. Здесь у арыка я рассказываю о Герчуках (Марина и Юра), об их сокурсниках и друзьях - Юлике Даниэле, Андрее Синявском (его я встречал лишь мельком), о Сергее Хмельницком.

Не взыщите: стихи Хмельницкого я читал так, как они мне запомнились. Не исключено, что попадаются в них и мои строчки... Не взыщите, опять же.

(Последующая драматическая судьба этой некогда дружной компании вне моего нынешнего повествования).*/
* * *
Эпилог - следует.

*/ Сноска в 1-й части.






Голосование:

Суммарный балл: 0
Проголосовало пользователей: 0

Балл суточного голосования: 0
Проголосовало пользователей: 0

Голосовать могут только зарегистрированные пользователи

Вас также могут заинтересовать работы:



Отзывы:



Нет отзывов

Оставлять отзывы могут только зарегистрированные пользователи
Логин
Пароль

Регистрация
Забыли пароль?


Трибуна сайта

698
В отдельном взятом городе✨

Присоединяйтесь 




Наш рупор

 
"ЧТО ТЕБЕ ПОЖЕЛАТЬ" Заходите, послушать! Может быть понравится)


Присоединяйтесь 





© 2009 - 2022 www.neizvestniy-geniy.ru         Карта сайта

Яндекс.Метрика
Реклама на нашем сайте

Мы в соц. сетях —  ВКонтакте Одноклассники Livejournal

Разработка web-сайта — Веб-студия BondSoft