Досуг мне разбирать грехи твои, щенок?

«ДОСУГ МНЕ РАЗБИРАТЬ ГРЕХИ ТВОИ, ЩЕНОК?»
ворчал старик Крылов
(О запоздалом воспитании молодого человека)


«Я считаю оба плохи –
Капабланка и Алехин»
В. Маяковский

«То, куда мы спешим,
этот ад или райское место,
или попросту мрак, темнота,
это все неизвестно…
И. Бродский

Справа – отменные яства, слева – то же, посреди – виски «Знаменитая куропатка». Надо следить, чтобы любимая «птица» не улетала от меня на другой конец стола. За ней – кислая физиономия племянника (как всегда). А, между тем, Димочке сегодня исполняется 18, но вид у него такой, будто все сто, и встречает он их не среди любящих родственников, а в обществе болотных кикимор, леших и упырей. Уже радует то, что он натужно ухмыльнется при поднесении очередного подарка. Он словно посреди никчемного круга – скорей бы убраться к себе в комнату, где… А там на компе интересный вариант защиты Нимцовича, а на подушке – доска с забавным четырехладейным эндшпилем, который Смыслов чудесным образом выиграл у Бронштейна еще в 53-м году. Дело в том, что Димон в прошлом году выполнил норму международного гроссмейстера (что по нынешним временам девальвации шахматных званий не такая уж и редкость, некоторые уникумы делают это в 14 лет, а ведь до войны гроссов в СССР было двое или трое). Кроме того, в мировом рейтинге он подобрался к первой сотне и лезет все дальше, а это, как ни крути, уже кое-что. Нам бы радоваться за него, но сестрица ни на шутку всполошилась: как с ним быть дальше? Недавно он на полном серьезе заявил ей, что готов только к профессиональной карьере. Он и вправду сейчас приписан к какому-то клубу типа «Агропромтехника», получает там небольшую стипендию, плюс иногда ему перепадают кое-какие призовые от успехов в турнирах. В институт не хочет, друзей нет, кроме пары приятелей, таких же, как и он сам, помешанных на этих деревяшках, девушки звонят какие-то развязные. «Больно умный, – подытожила она. – Как бы не пропал. Я слышала, что там у них немало слетевших с катушек. Мне Зюкин рассказал, что уже первый чемпион мира, Стениц, или как его там… того… окончил свои дни без гроша в кармане в психушке. А ненормальный Фишер… не приведи господи... Вот тебе и задание, братец…» Ксюша вырастила сына одна, отсюда головная боль за двоих. Памятуя, как она в детстве на правах старшей, колошматила меня чем ни попадя, в том числе куклой-голышом прямо по башке, и зная, что мне предстояло в случае моего отказа, я отнесся к ее поручению серьезно. Она думает, что я во всем этом дока, хотя далее любительского блица на работе и общей информированности из спортновостей, я не очень-то… По этому поводу я не поленился отправиться в институт электроэнергетики к своему давнему приятелю Леве Кригману, у которого иногда я выигрывал пузырь коньяка, а он таким же коварным образом то же самое – у меня. Но не за тем в этот раз. В этом институте некогда трудился и защищался по асинхронным двигателям сам Ботвинник, и после него осталась богатая библиотека, в том числе книги разных авторов с воспоминаниями о многих занятных шахматных личностях. А кроме того, Лева подсобрал много чего сам и во время наших с ним битв смешил меня забавными эпизодами и удивительными подробностями из той жизни.
– Это тебе не подойдет… это будет неинтересно… а это вообще библиографическая редкость, так что фиг тебе… Расписку пиши.
– Тебе не стыдно? Из-за десяти вшивых книжонок, никому не нужных… Имей совесть…
– О чем ты? – всерьез поинтересовался он. – Не люблю, когда в моем присутствии произносят слова, значение которых я не понимаю. Знаешь шутку про записку в книжном шкафу: «Книги читать не даю, потому что сам заполучил их таким же образом»? Так что давай, пиши.
Дома я «занырнул» в тему, и вскоре понял, что шахматный мир будет похлеще театрального закулисья.
Однако, к столу, к столу, к знаменитой «птичке», гусиному паштету, который я еще не успел опробовать, и кислому племяннику. Вот заявился знаток биографии первого чемпиона мира Вильгельма Стейница Зюкин (который у нас проходит как Зюзюкин, хотя такой навет на него напрасен) и с большой помпой, словно золотой портсигар работы Фаберже, преподнес имениннику книгу «Сквозь вуаль из 64 клеток». Тот кивнув в знак благодарности, не раскрывая подарка, и безразлично отложил ее в сторону.
– Что, неинтересно? – поинтересовался я у племянника.
– А-а, известные байки и анекдоты… Наполовину выдуманные, как у актеришек. Помню, в одном источнике Ботвинник будто бы уговаривал Каспарова поменять фамилию с Вайнштейна, а в другом – распекал его за то, что он это сделал: «Вот я же не поменял, – укорял он Гарри. – Проявил принципиальность». На это Гарик поинтересовался девичей фамилией матери Михаила Моисеевича. Оказалось, Рабинович. - Длиннота Димкиного ответа меня удивила, раньше он словами не очень-то баловал.
– А ну, дай ка.
Я открыл наугад и прочитал Диме первое, что попалось:
«Алехин любил рассказывать этот анекдот о себе самом.
Однажды мне приснилось, будто я умер. Я предстал перед Привратником у врат в рай с просьбой пропустить меня, на что мне был задан вопрос: «А кем вы были в земной жизни?» «Я был шахматным маэстро», – с гордостью ответил я. «Э-э-э, нет, мы таких здесь не принимаем», – безнадежно замахал он на меня руками. Опечаленный, я побрел прочь, и вдруг за забором в райском саду я увидел Ефима Боголюбова, который сидел на скамейке под яблоней и на карманных шахматах рассматривал какую-то позицию. Я поспешил назад и в возмущении заявил: «Как же так? Там у вас Боголюбов, а он ведь тоже шахматный маэстро». Привратник посмотрел на меня с умиротворяющей усмешкой: «Ну, это ему только так кажется».
– Что скажешь?
Призадумавшись, племяш заключил:
– На Александра Александровича похоже. Хотя зря он так про Ефима. Тот не был пацером, то есть по-вашему фуфелом. Чтоб вы знали, по молодому Боголюбову учился сам Ботвинник. Ефим опережал в турнирах и Ласкера, и Капабланку, да и Алехину от него иногда доставалось. Ну, да, он вчистую проиграл оба матча на первенство мира. На то Алехин и гений, а не просто «выдающийся», – разошелся Дима.
– Ну, это он про него, видимо, любя, – про себя я оценил «фуфела», надо взять на вооружение.
– Угу, «любя». Знали ли бы вы, какое наслаждение испытывал Алехин, приканчивая соперников в уже безнадежном их положении. От него любви дождешься…
– Тогда из тщеславия.
– А это уже вернее… Только без тщеславия в парке и у пенсионера не выиграешь…
Ого, становилось интересно. Прежде у нас с Димкой разговор происходил примерно так: «Привет, ну, как дела, очкарик, первое место в пионерлагере занял?» «Нормально, дядь Коль». После чего он быстро удалялся к себе в комнату – близкого родственника он ценил меньше своих деревяшек. Сейчас я вылупил на него глаза, ибо это были уже речи едва не моего ровесника.
– А знаешь ли ты, дорогой мой, что тщеславие – не что иное, как гордыня. В христианстве – смертный грех, то есть смерть души. Ты не ослышался – смертный! У тебя с этим как?
– Не хватает, – смутился племянник. – А с грехами церкви самой разобраться бы надо. То под страхом смертной казни шахматы запрещали, то теперь сами священники режутся вовсю на самых больших турнирах. И не просто из любви к искусству, а за бабки. – Вот уж не думал, что племянник благопристойные призовые деньги величает таким словом. Между тем, он продолжил:
– Знаете такого американского гросса Ломбарди, например? Между прочим, был чемпионом мира среди юношей.
– Конечно, – соврал я. – Кто же его не знает этого замечательного патера? – Пока это говорил, поймал себя на мысли: «Не та ли сволочь, что придумала ломбарды?»
– А причин не пускать Александра Александровича в рай и без того было предостаточно.
– Пойдем ка к тебе, побеседуем в спокойной обстановке, – предложил я, прихватывая с собой «Куропатку». Сестра проводила нас одобряющим взглядом.
– Знаю, знаю, – продолжил я и с гордостью выдал приобретенные недавно редкостные (как мне казалось) сведения об Алехине: аристократ с шестью иностранными языками, едва не расстрелянный большевиками в гражданку, суперуспешный следователь по уголовным делам при них же, сотрудник Коминтерна, эмигрант из России по фиктивному браку, впоследствии доктор права, богач за счет доходов от шахмат и банкрот, растерявший все во вторую мировую, под конец одинокий и полузабытый человек, подверженный известному русскому пристрастию. Оставшись на нулях, якобы, не прочь был вернуться в чуждый ему СССР – удивительная принципиальность! Диме эти факты были явно неновы. Он лишь добавил:
– А знаете, что его всерьез обвиняли в связях с нацистами, которым он давал сеансы, или, что еще посерьезнее, в более тесном сотрудничестве с ними? Плюс его антисемитизм. Его хотели вообще выкинуть из больших шахмат. Еле открестился. Он под кайфом приходил играть партии за чемпионство с Эйве. А еще притаскивал своего черного котяру по кличке Чесс, сажал его перед партией на доску, которую зверь обнюхивал. Это что такое? Слава богу, Макс был джентльменом и относился к этому с юмором, многое тому прощал. Вообще Александр Александрович – такая сложная история… Его многие ненавидели, Капабланка вообще с ним не разговаривал. А ведь поначалу они приятельствовали, а как Капа продул Алехину титул, так и видеть того не хотел вовсе. А еще Хосе на Кубе числился по дипломатической службе.
Вот тебе и молчун-племяш. Как излагает! – от удовольствия я оторвал большой глоток от «куропатки».
– Ты хочешь сказать, что Алехин на роль маэстро не тянет? Хорошо. Тогда кто, хоть бы из другой оперы? И вот, что набралось у нас с ним сходу:
маэстро – это капитан Титоренко из «В бой идут одни старики», а не его лейтенанты;
маэстро – это Фаина Раневская, а не «народный» Иван Лапиков;
маэстро – это Есенин, а не поэт Ломоносов;
маэстро – это Лемешев, а не бас Розум с его незабвенным хитом «Ленин всегда живой».
Наконец добрались до шахмат: маэстро – это не просто супергросс, а это много еще чего. Вот, например, Ботвинник – он мэтр, патриарх, ученый муж, корифей, чемпион, хоть бы кто, но не маэс…
Тут, прерывая наши открытия, Дима выпалил:
– Тогда… Таль, Миша Таль, Михаил-восьмой! – так торжественно, как будто от имени международной федерации. – Это по моим критериям.
Мы не стали устанавливать эти самые критерии и, добавляя и перебивая друг друга, принялись препарировать до косточек выдвиженца. О Тале я набрался многого из кригмановских материалов. Научные характеристики ему еще дал доктор технических наук и профессор Ботвинник, который сначала проиграл 23-летнему претенденту матч за звание чемпиона мира, а через год убедительно отреваншировался. Забавно, что в ход у профессора шел не только научный подход. Он привык накапливать на соперника злобу, но с доброжелательным претендентом у него это никак не получалось, тот с улыбкой соглашался на все условия. Он вынужден был признать, что сам Таль – парень ничего себе, но вот его секундант, его дядя...
Племяш больше вдохновенно концентрировался на чисто шахматных и общественных качествах Таля: непревзойденный виртуоз атаки и комбинаций, рыцарь без страха и упрека – именно он в критический момент матча за титул в крайне рискованной позиции решил: «Если мне не суждено стать чемпионом мира, то не по причине трусости». Сколько побед в разных турнирах и сто призов за красоту Миша завоевал. Ему устраивали овации, как Майе Плисецкой за «Болеро». Однажды на сцене один заслуженный гросс не выдержал, бросился от своего столика к Мише и расцеловал его за феерическую комбинацию. А какими авторитетом и уважением он пользовался у коллег по игре! Еще был он бессребреником. А каким невообразимым кругозором он обладал, сколько томов у него, энциклопедиста, скопилось в голове – его друг признавался, что когда он что-то не мог вспомнить, то не лез на полку за книгой или журналом 20-летней давности, а звонил Мише за немедленным ответом. Таль, якобы, гипнотизировал противника своим ястребиным взглядом, направленным тому прямо в лоб, и тот делал нелепый ход; против этого предпринимались меры в виде черных очков и прочего, но все понапрасну… Таля любили все от мала до велика, особенно женщины, и даже его завистники. А что творилось среди болельщиков; среди них, как мы все помним, была и мать Юрия Деточкина из «Берегись автомобиля». В Югославии появилось новое женское имя – Талья. Он не поленился съездить в сумасшедший дом, чтобы там за доской переубедить пациента, косившего под Капабланку. Миша своих обожателей уважал и не отказывал им в бесконечных сеансах игры, пусть даже в рижском скверике. Там ему после смерти и поставили скромный памятник – самому заслуженному человеку великой Латвии.
– Вы можете себе представить, чтобы в Югославии, где также очень любил играть Фишер, появилось имя типа Фишера или Фишка, а? Жаль, мне не дано, – известно, о чем загоревал Дима.
Я, в отличие от племянника, был циничен и вещал о неприглядных сторонах частной жизни гения. Как известно, страсти, человеческие слабости и пороки только укрепляют реноме знаменитости.
– А ты знаешь, что как-то в Гаване в ночном клубе Мише дали по башке бутылкой? Что, кстати, не повлияло на качество его прекрасной игры. А еще, бывало, садился играть в турнирах поддавши… Однажды его друг, тоже гросс, на горбе притащил Мишу в гостиницу, о чем зафиксировано в милицейском протоколе. У него, не Аполлона, было три жены и сто тысяч романов. – И еще, и еще…
Наш совместный итог был таков: Таль прожил всю свою 55-летнюю жизнь во власти страстей: первая и них – шахматы, вторая, третья, четвертая… и десятая – шахматы (желательно в виртуозном художественном исполнении); затем – овации и обожание болельщиков, детей и бабушек, ну, и на досуге – табак, напитки, женщины, похождения; антистрастью стала медицина, изрезавшая его далеко не богатырское тело и посадившая его в конце пути в инвалидное кресло, с которого он играл одной рукой (вторая уже не действовала).
Наконец, мы замолчали, каждый о своем.
– Дядь Коль, дай мне тоже немного, – указал Дима на «Куропатку», выплеснул в форточку остатки чая и протянул мне чашку. У меня отвисла челюсть и вывалились наружу глаза. Придя в себя, я спросил у самого себя:
– И куда же его бы отправил апостол Петр? В компанию к Алехину?
– Не знаю. Если уж благородных аристократов и интеллигентов из довоенных времен не пускают, то что уж говорить о профи 70-х – 90х? Черт знает что творилось. Это сейчас все более-менее уляглось, внешне приличным стало.
– А тогда? – спросил я, будто сам не знал, куда в тот период скатился шахматный мир. Разве что-нибудь изменилось в природе самих игрочишек? Нет. Трагедия поражения всегда одинакова. Но довоенный джентльмен имел в себе мужество провозгласить: «Да здравствует новый чемпион!» Вспомним, каковы в этих ситуациях вели себя незабвенные Корчной и Карпов или Карпов и Каспаров – не приведи господи. Димкин тренер как-то в молодости полночи бился лбом о стенку (буквально!), приговаривая «Как я мог проиграть этому пацеру?», «фуфелом» же оказался будущий чемпион мира Каспаров, уже тогда дравший в клочья всех подряд. Выдающиеся игроки, среди которых по совместительству были и доктора наук, и классические музыканты, и оперные певцы, и адвокаты, и энциклопедисты, и писатели, и интеллектуалы уступили место узким профи. Фраки сменились на майки и поношенные джинсы, серьезное образование стало едва ли не обременением (тут нам лучшим примером школьный недоучка Фишер), невинные штучки Алехина с котом Чесс ушли в небытие, уступив место потасовкам или драчкам прямо за доской (друг друга пинали ногой Петросян и Корчной и не во время какого-то рядового турнирчика, а в полуфинальном матче претендентов). Благопристойные ужины в ресторанах с шампанским скатились к попойкам в прокуренных гостиничных номерах, бридж – к новомодному белоту на всю ночь. Падение нравов, безграничные алчность, беспринципность и эгоизм новых профи захлестнули шахматную жизнь. Наши заключения Дима завершил неожиданным и печальным:
– Деньги, жадность и проклятые машины едва не убили игру, – под «машинами» он, конечно же, понимал безжалостные и равнодушные компы, смеющиеся над всеми гроссмейстерами с их человеческими ошибками и неизбежными пробелами в знаниях. Тут, для контраста что ли, мне вспомнился смехотворный шахматный автомат из 19-го века, в котором за системой хитроумных зеркал прятался мастер.
– А еще злобная политика, – добавил я. – Типа: социализм в СССР умнее всего остального мира, ведь были же такие матчи.
– Угу, точно.
В возникшей тишине мы закурили. Да, да, я не оговорился, именно «мы», потому что Дима достал из ящика стола полсигары и с ней потянулся к моей зажигалке.
– Только матери не говорите, я это иногда так, пару затяжек… Дядь Коль, еще по глоточку, и поиграем во что-нибудь, чем идти туда?
В любом шахматном формате я стал вглуховую сливать ему еще лет восемь назад, и поэтому недоуменно пожал плечами.
– Может, в белот, умеете? Очень увлекательно… Жаль.
За стеной зазвянькал телефон, в дверь просунулась голова сестры. Она подозрительно оглядела комнату сына, но тут же недовольно буркнула:
– Это тебя. Девица! Кажется, грубиянка Светка.
– Скажи, что меня нет.
– Сам скажи.
Дима внимательно безмолвно слушал минут пять и вдруг рявкнул в трубку:
– Ну, и славно. Желаю тебе дальнейших успехов в личной жизни. Гуд лак!
Он повернулся ко мне, отпетому холостяку, за поддержкой:
– Во, дура-то!
Тут он вдруг обратился к монитору и полностью погрузился в позицию. Хоп! Сеанс общения завершен – вы свободны, дядя Коля. Я тихо вышел вон, держа за горло полувыпотрошенную «птицу».
Заключение для сестры я перенес на завтра – как говорится, с этим нужно было переспать. И не зря. Я заснул счастливым сном человека, как следует поддавшего хорошего напитка. И сначала мне приснился вот какой сон. Будто я отдал богу душу, предстал перед привратником Петром Симоновичем и попросил пропустить меня в райский сад. «Как ваше фио?» На мой ответ он порылся в тумбочке и достал оттуда грязную и потрепанную ученическую тетрадку и один роскошный листок от Верже с несколькими отпечатанными строками. «Вот это от Николая, вашего ангела-хранителя – благие дела ваши. Якобы. Или начнем с материалов из этой тетрадки? Бесы большие аккуратисты, ничего не пропускают, бюрократы. Ладно, давайте с формальностей. Кем вы были в земной жизни?» Мне всегда казалось главным вот это от Бернса: «Король лакея своего назначит генералом, но он не может никого назначить славным малым». «Я не о «славном малом», а о сути содеянного», – перебил меня утомленный апостол. Я испугался и было залепетал: «Но там я был обыкновенным энергетиком, говорят, неплохим инженером…» «Что еще?» «Еще, еще… Ну, холост. Были связи, но с браком бог миловал. Ну, блудил много…. Только по молодости», - спохватился я и сразу сообразил, что врать здесь бесполезно. «Ах, да напитки… А еще я немного писал, так для друзей, хотя пару повестишек и рассказов опубликовали в журналах… друзья хвалили…» «Это еще что такое? Несли доброе и светлое?» «Ну, вроде того…» «Так с этого и следовало начинать, – вдруг взорвался Петр. – Как посмели вы со своими руками, перемазанными чернилами, сюда явиться? Не-е, мы здесь таких не принимаем. Адью». Опечаленный, я побрел прочь, и вдруг за забором в райском саду я увидел двух известных писательниц, авторш любовных романов. Они сидели на скамейке под яблоней, обнимались и пытались всучить друг другу свои книжки. Рядом в важной позе с выставленной вперед ногой, а-ля Пушкин на «Пушке», стоял не менее известный детективщик и читал собственный роман, изданный в карманном формате и дешевой бумажной обложке; картинки на ней были - мама не горюй. На травке рядом была рассыпана сотня других его книжонок. Далее шли представители постмодернизма, фантастические фантасты, мастера антиутопий, историки-патриоты, деревенщики, современные поэты с намотанными на шеях шарфами и еще толпы неизвестных мне творческих бородатых людей. Один из них держал под мышкой пишущую машинку «Оптима», другой что-то лихорадочно карябал в блокноте, ему на ухо бесперебойно что-то твердил солидный мужик с толстенным томом под мышкой; худосочный, длинноволосый лирик искал рифму в небе, ну, и так далее... Но где же классики? Что-то не видно знаменитых черных кудрявых баков, дуэльных пистолетов и цилиндра, толстовки и сохи, пенсне врача, донских коней, лагерной «колючки» и прочих неотъемлемых атрибутов мировых знаменитостей. И их самих тоже. Наверно, их разместили где-нибудь в центре сада, на невидимом мне отсюда Олимпе. Я поспешил назад и в возмущении заявил привратнику: «Как же так? Там у вас писатели. Кто-то из них, возможно, тоже начинал энергетиком, или, скажем, химико-физиком или дворником-отшельником». Привратник посмотрел на меня с умиротворяющей усмешкой: «Ну, насчет писателей – это им только так кажется. Они в общем то безвредны». Я было обреченно потопал прочь, как меня настиг сзади возглас: «Молодой человек, я пошутил, можете проходить». Не веря в свое счастье, я подскочил к вратам: «И там я встречу Александра Сергеевича, Михаила Юрьевича, Льва Николаевича, Николая Вас…?» «Да, бог с вами, – миролюбиво перебил меня апостол. – Их там нет и в помине… много на себя взяли, наворотили такого, что…» Даже во сне я почувствовал облегчение и торжество.
На «закуску» мне привиделся Дима. Он был во фраке, с сигарой в зубах и слегка покачивался, речь его была путанной, как после двух стаканов «Куропатки», рядом крутилась бесстыжая Светка. Под мышкой у него была шахматная доска. Он встал в торжественную позу и, заикаясь, провозгласил, обращаясь к Зюкину: «Да здравствует новый чемпион, мать его так!» При этом он швырнул ему под ноги доску, разлетевшуюся вдребезги, фигуры рассыпались по полу, черный король прикатился к колесу инвалидной коляски, в которой сидел Таль. Михаил Нехемьевич здоровой рукой поднял фигуру и стал пристально вглядываться в нее. «Эх, не дано мне…», – горестно выдохнул виртуальный племянник и вместе с остальными испарился из сна.
Наутро я рассудил так: если парень пробьется в первую десятку, считай, стал большим шахматистом, знаменитостью - слава, деньги и все такое прочее, а если застрянет где-то посредине, то дорастет до обычного мужика, а там и займет себя чем-то приемлемым.
– Знаешь, что, сестрица. Все с ним в порядке, оставь парня в покое. Правильным путем идет товарищ.
«Не такой триумфальной, извилистой и ухабистой, как Таль. Но каждому свое», - подумал я.
– Дурак, ничего тебе нельзя поручить, – заключила сестра.
Хорошо, что по телефону нельзя ударить собеседника куклой-голышом по голове.