НА СКАМЕЙКЕ. Рассказ.

НА СКАМЕЙКЕ.
Рассказ
----------------------------------------

Это было в Петербурге, тёплой весной. Уже растаял в заливе унесённый Невою последний ладожский лёд; в скверах просохли и захрустели песчаные дорожки; клумбы ожили, украсившись первыми цветами. Привыкшие к чёрно-белой зиме малыши катали свои коляски и удивлённо глядели на разноцветный мир. Соскучившиеся по солнышку пенсионеры высыпали во дворы и на бульвары, морщины на бледных лицах и на стволах старых лип, казалось, разгладились в эти радостные дни сами собой.
Я сидел на скамейке в саду возле памятника Пржевальскому, тоже грелся на солнце и вспоминал свою давнюю поездку на озеро Иссык-Куль, у берегов которого похоронен великий путешественник.
Напротив величественно восседала грузная, ещё не старая женщина с множеством коробок и свертков, потная, краснолицая, наверное, обежавшая все окрестные магазины. Рядом с ней, склонившись над книгой, притулилась незаметная девушка в зелёных очках. На фоне груды чужих покупок она казалась маленькой и беззащитной.
Отдышавшись, женщина ушла. Её соседка осталась одна, приободрилась, подвинулась к середине скамьи и продолжила своё чтение. Я рассеянно скользнул по ней взглядом: девушка как девушка, симпатичная, тоненькая и хрупкая. Студентка, наверное. Зубрит перед экзаменом, пытаясь совместить это с прогулкой. А может, ждёт кого-то.
Мои мысли снова вернулись в горы Тянь-Шаня, залитые таким же ослепительным солнцем, как сегодня в нашем северном городе. Но прошлое скоро отступило. Я опять взглянул на девушку; на этот раз она показалась мне немного другой: в её облике смутно угадывалось нечто необычное, таилась какая-то загадка.
Потихоньку, чтобы не мешать, я стал из-за развернутой газеты наблюдать за студенткой, опасаясь, что она заметит любопытство и вспорхнёт, словно напуганная синичка.
У неё была неброская, какая-то удивительно спокойная красота. На почти не тронутое косметикой лицо падала лёгкая тень, и всё же оно словно светилось. Мягкие тёмные волосы обрамляли его, подчеркивая естественную белизну. Такие же белые, очень длинные и тонкие пальцы, какие бывают у музыкантов, неспешно перелистывали страницы.
Человека нельзя узнать, не взглянув в глаза и не увидев улыбки. Глаза девушки были скрыты блестящими очками, а с улыбкой неожиданно повезло. К памятнику, возле которого мы сидели, подошла пара пожилых туристов и стала фотографироваться. Девушка посмотрела на них и тихонько засмеялась. Я тоже улыбнулся за своей газетой. Дело в том, что в сквере, под бюстом Пржевальского, есть бронзовая скульптура навьюченного верблюда, а один из туристов, крупный, с большим рыжим рюкзаком, жующий что-то толстыми губами, своим обликом весьма походил на отдыхающее у пьедестала двугорбое животное.
Улыбка девушки была нежной, почти детской, только у рта появились и тут же исчезли какие-то неуловимые горькие складки.
Туристы удалились. Я перевернул газету; на коленях студентки вновь зашелестел учебник. Но почитать ей не удалось. Два бравых курсанта военного училища внезапно появились из-за ограды, и, заметив девушку, не раздумывая, атаковали её, усевшись на скамейке по обе стороны.
Ребята были в одинаковой форме, но очень разные. Справа расположился высокий щеголеватый брюнет; в руке его танцевал сорванный с клумбы желтый нарцисс. Слева – чуть пониже ростом, широкоплечий, веснушчатый, деревенского вида блондин; огромные сильные руки парня вцепились в скамейку, да так и не отпускались.
Они заговорили с девушкой; она молчала или односложно отвечала. Ребята продолжали болтать. Брюнет вдруг вскочил и через минуту вернулся с тремя порциями мороженого, однако съесть его пришлось самим курсантам, девушка отказалась. Не взяла она и цветок, хотя, похоже, немного поколебалась. Брюнет бойко тараторил обо всём на свете: о погоде, о популярных артистах и о футболе, а также о своём героическом будущем – ребята скоро заканчивали училище. Друг его неумело вторил, косясь на книгу студентки. Оказалось, это не учебник, а сборник стихов разных авторов, антология. Блондин попросил девушку прочитать что-нибудь. Она передала книгу парню:

– Прочтите лучше Вы.

Он принялся медленно просматривать страницу за страницей. Его друг тем временем стал декламировать Блока, довольно выразительно, но слегка перевирая.
Смущаясь и вспотев, белобрысый курсант нашёл, наконец, нужное стихотворение. Я был уверен, что он выберет Есенина. И не угадал. Прозвучало совсем другое:

“Ты рождена для роз, для неги в цветнике,
А я – брести в пыли и увязать в песке,
Но где бы ни был я в скитаньях по пустыням,
Ты предо мной встаёшь миражем вдалеке”.

Мне почудилось, что Пржевальский с удивлением взглянул на парня со своего пьедестала.
“Что это за стихи? Наверно, Омар Хайям”, – решил я, и снова ошибся. Это был другой восточный поэт, Баба Тахир.

“О, как твоё лицо средь гиацинтов кос
Напоминает куст цветущих алых роз!
Влюблённые сердца в твоих кудрях трепещут,
Запутавшись в сети пленительных волос”.

Девушка протянула руку и забрала книгу. Помолчав, прочитала наизусть:

“Влюблённые души и сердца не щадят,
Что любящему – рай, нелюбящему ад.
Кто тратит на любовь разменную монету,
Беднее бедняка, пусть даже и богат”.

Прошло полчаса. В Петропавловской крепости грохотнула пушка, извещая о наступившем полудне. Я собрался уходить, так и не поняв до конца, что в моей соседке было необычным. Но решил ещё пару минут посидеть. И вскоре пришла разгадка.
У тёмноволосого курсанта, кроме мороженого, оказались и билеты в кино. Он жестом фокусника извлёк их из кармана и показал девушке. Та отрицательно качнула головой, и билеты тут же полетели в урну. Девушка вздрогнула от неожиданности, потом улыбнулась, удивлённо и немного виновато.

– Ну, хоть прогуляемся по набережной, – сдвинув фуражку на затылок, промолвил несколько смущенный брюнет. – Там стоит огромный парусник, в кругосветку ходил.

Она внимательно посмотрела на него и на его товарища:

– Вам будет со мной, возможно, совсем не интересно.

Обрадованные ребята стали наперебой уверять, что это не так, и были, конечно, искренни. Они не предполагали, какое их ждёт испытание.

– Ну что ж, пойдёмте, только ненадолго.

Курсанты мигом вскочили. Поднялась и девушка – легко, изящно, словно балерина. Только не суждена была прекрасной незнакомке сцена. Сделав шаг, она вдруг странно качнулась вбок. Шагнула ещё – и снова наклон. Девушка была хромой.

Что она чувствовала и думала в тот момент, никто никогда не узнает. Может, снова вспомнились ей строки поэта:

“О, если б у меня была одна беда,
Считал бы: светит мне счастливая звезда,
А будь у ложа врач, жена или подруга,
Не счёл бы я бедой и ту беду тогда”.

Все трое остановились. Однако девушка даже не успела испытующе взглянуть на ребят, как они подхватили её под руки и бережно повели по весенней аллее.

Когда все скрылись за поворотом, я увидел, что на скамейке осталась забытая книга. Раскрыл её наугад и прочёл:

“Гляжу ли в синеву, где кружится орлан,
Где в горизонт плывет верблюжий караван,
На море или степь, на горные вершины –
Я вижу только твой весь мир затмивший стан”.

“Всей красоты твоей я так и не постиг,
Тюльпаны с горных круч ко мне приходят в стих,
Но ты красивей их, к тому ж – цветут неделю,
А ты надежда всех бессчётных дней моих”.

Со стороны Невы дул свежий ветерок. Старые лиственницы дружно кивали своими длинными ветвями: “Они ещё вернутся!”. И поверилось, что это не конец истории, и что молодые люди непременно придут сюда снова.
-------------------------------------------------------
Валентин Дормидонтов
Фото автора (Петербург, статуя в Летнем саду)