16+
Лайт-версия сайта

Прыгуны.Глава 29. Мария Андреевна

Литература / Романы / Прыгуны.Глава 29. Мария Андреевна
Просмотр работы:
21 марта ’2021   19:52
Просмотров: 153


Тула. Центральный район. Лето 2001 год. Всё та же ночь.

– Что ж, вполне мило … – пробурчал (хотя бы для чего-то) Вадим, удивляясь своей маломальской беззастенчивости – и голосу, прозвучавшему скорее отстранённо, нежели приветливо. Сам же, не знамо почему, уловив в нём бесконтрольно выказавшуюся браваду, несколько замялся и неожидаемо для себя сник.

– Нравится? – с той же целью пролепетала Мария, капитально сконфузившись приторностью и колоритом звучания произнесённого вопроса. Пусть и проговорила это, она как-то приглушённо, несколько сдавленно, будто меццо-сопрано донеслось откуда-то из-под кровати, а то и из-под пола. Однако в долю секунды оправившись, хоть и густо краснея, с тем же шиком продолжила. – Здесь я принимаю гостей, здесь же зачастую (почти всегда) … – вдруг запнулась она, интуитивно сообразив, что повела речь не по тому руслу, но и враз заключив, что останавливаться теперь уже поздно, докончила начатое, – … проверяю ваши домашние работы – сочинения и диктанты, а когда у меня не бывает дел, просто отдыхаю или читаю очередной «монументальный полиптих».

– Здесь чудесно! особенно, когда вы! здесь. – С выдавленной из себя бодростью крикнул юнец, но чуточку дрогнувшим голосом, изнову как не своим, потому что нечаянно соврал. Норовя изменить фонацию непреднамеренно завышенного тенорка, он старался придать его тембру как можно больше баса. Выговорив это, он, и сам не ведая почему, вдруг осёкся. Ему не терпелось по возможности быстрей переметнуться к амурным забавам, к прелюдии – о чём он внедавне вычитал из одной познавательной книжонки, на которую негаданно, по случаю, прям-таки фуксом наткнулся у отца в кабинете. Втайне изучив её, пока тот пребывал на работе, теперь мнил себя если не мастером, то уж точно знатоком эротических вступлений. Он усиленно пытался поперёк своей подавленности придать себе побольше романтизма и небрежности. Однако вразрез стараниям – всё, злонамеренно шло не так! В противовес дерзаниям он в категорической форме вовсе перестал совладать собой. Внезапно потерялся и утратил инициативность, запутавшись в познаниях и едва ли не начисто запамятовав прочитанное. Мысли путались, а язык точно разбух. А ведь даже в этой дошлой энциклопедии говорилось об обязательном умении и немаловажности вкрадчиво-вылощенные словечки связывать в завёрнутые и цветастые выраженьица, причём с требующейся для текущей нужности интонацией и выкраской … потому как женщины любят ушами. От себя бы он дополнил, что любят они – «благоразумных героев» и «в себе уверенных кавалеров».

Все сведения, выхваченные из учебника по сексу за чтением в одиночестве, в благовремение восторженно воспринятые им, теперь ему казались причудливо-ненатуральными, какими-то постыдными и вызывающими моральное отвращение. Более того, та наука, взятая оттуда, ему представлялась какой-то слишком шалопутной, что ли надругательской или даже глумливой и унизительной для мужчин и женщин. Наукой, до крайности жуликоватой – криводушной! – неблаговоспитанно театральной … в конце концов низменной и пошлой. «Да любая умная женщина сразу разгадает и фальшь, и лукавую натянутость, и припрятанное двоемыслие, – думалось ему, – а Мария Андреевна так и подавно». Вадим стал сокрушаться ещё стремительней, ещё сильнее путаться в формулировках, проволакивающихся через его голову. Приметив у себя обильное потоотделение подмышками, явственно ощутивши, как пот бегучими ручейками стекает по бокам его торса, он старательно мозговал, сбивчиво перебирая некогда собранное в голове, теперь целясь найти всему применение. Но чем глубже и доскональней он рассматривал все эти физиологические игры с их животной распущенностью, представляя при этом себе Марию Андреевну как сопричастницу, тем противней и неприличней обозначались ему эти развратные поучения с их бесстыжими, извращёнными и хитроумными приёмчиками.

Природа же, своё нагнетала! И юноша, отгоняя разочарованность как назойливую мошкару – разумел, что надо срочно что-то предпринимать, дабы не потерять доминанту ситуации. Пересиливая навалившуюся скованность на его субстрат – он, пусть не умеючи, пусть гнетуще вытискивая из себя, всё-таки пролебезил:

– Какие у вас изумительные и шелковистые волосы … – начал он и, густо рдея и тушуясь до внутренней тряски, сбился. Выходило так, будто бы он выразился, как показалось ему, непомерно слащаво. Но он и не знал – почему??? Выплясывалась наибреднейшая пикча – к тому же вытанцовывалась она так подложно! так неискренне! что на ходу откорректировать её, он уже никак не мог. Вместе с тем определённо, надо было что-то ещё предъявлять, что-то говорить. Он нервничал! А подлая капелька испарины скользнувшая было через весь лоб, пробежала вдоль переносицы и вдруг застыла на самом кончике его носа, щекоча и досаждая ему. Она, раздражая, отвлекала его от задуманных слов, и он понимал, что сказано – чересчур мало. Проявляться надо гораздо больше! А посему, пересилив возложенное на себя неудобство, он с не совсем потребной чёткостью прибавил. – Они придают вашему лицу, не выразимое словами, очарование. – Сказал … и в душе с облегчением выдохнул.

Мария Андреевна, в некоторой степени взбодрившись, кокетливо тряхнула головкой и, мило воссияв, мельком глянулась в створку одного из зеркал, боле-менее удачно расположенных для заглядывания, но и оно оказалось под не допустимым для этого углом. И снова на две томительные минуты воцарилось неловкое затишье. Насупор тому, что по обыкновению учителя (неясно, откуда ведётся) величают учеников на «ты», она в противовес буднишнему почему-то невзначай заметила, воспользовавшись местоимением «вы»:

– А почему вы такой робкий и молчаливый?

Что-то предательски сжалось у него в недрах. Вопросом захваченный врасплох, Вадим (нарисовав на витрине залихватство) от усилий приподнялся, намереваясь выправить неловкость и сиесекундно не находя подходящего решения, громоздко плюхнулся опять в кресло и раскорячившись в нём, нароком теперь затягивая время, неторопко перебросил одну ногу за другую, меняя расстановку занемевших длиннющих ног (абсолютно не зная, куда их пристроить!) с извиняющимся оскалом стал оправдываться:

– Вообще-то я не такой уж и малоразговорчивый, как может на первый взгляд представится … – мямлил он, – просто ужасно поражён вами, да и откровенно говоря, потрясён всем тем, что в этот дивный вечер происходит с нами и вот – никак не могу прийти в себя.

– Откройте шампанское … – (во спасение!) в опоэтизированной истоме прошептала женщина, жантильно закатив глазки, – фужеры на столе, монсеньёр.

Хозяйка малогабаритки сама пришла на выручку. Проявив, пусть и малозначительную, но уже фривольность – словно была пьяна, она в некоторой степени проэкспонировала заразительный пример следования по пути развязности и панибратства. В подражание учителю, парнишка покамест чуть-чуть натянуто, но с явным притязанием на расслабленность опустил кисть и разухабисто пошарил растопыренными пальцами у себя под ногами, точно в аквариуме. Нащупав и ухватившись небрежной пястью за горлышко массивной бутылки, он с искромётным блеском в глазах поднял её над собой как бы демонстрируя первый их добрый признак взаимосвязи и тут же ощутив нахлынувшую из ниотколе отвагу (уже рассчитывая и на невообразимую гулянку и наконец, на исполнение всех умопомрачительных и заветных влечений …) вознамерившись блеснуть красноречием, экзальтированно воскликнул:

– А вот и радость наша неописуемая! Я думаю, пришла пора отметить наше такое грандиозное сейсмособытие. Такой, что ли наш «макрокосмический полёт» в грядущее!

В первое мгновение показалось, что всё внезапно обратилось в головокружительную верть. Завертелось, закружилось! – обнажая и упрощая до умалишённой наготы взаимоотношения промеж существами, некогда пребывавшими в строгом (но уже впрах позабытом!) подземном царстве – империи воспитателей и воспитанников. Или навыверт! уже озорновато помышляется, что сегодня наставница, позабывши о взыскательной чопорности, научит адепта многим тонкостям порочных игр. Обучит и мужественности, и угодливости, и чувственности, и милованию … в подробностях. Не исключено, что основательно подкуёт его, поднатаскает в сфере наитеснейших гендерных взаимоотношений. Посвятит в камасутру! ознакомит и с эрогенными зонами, и с позировкой, и с тактикой, и с последовательностью, и с некоторыми тонкостями ублажения и достижения партнёром оргазма. Научит новичка этого огромного мира чувств, интима и совокуплений доводить любовницу до крайнего экстаза. Раззадорит и так и эдак! разрушит его целомудренный оплот и предаст его, доселе не тронутый женской лаской и нежностью неудержимый юношеский пыл, разврату …

– Мансуров! – словно вызвала она его к доске … и осеклась. – Ты пока что разливай, а я мигом вернусь. Ай, момент … – по ходу исправляясь, пропела второпях девушка и, толканув дверь, быстрым шагом ринулась, щёлкая направо-налево выключателями и в зале, и в передней, и в кухне … исчезла и – чем-то там захлопоталась.

Меж тем Вадим откупорил бутыль и осторожно разлил пенящийся и навязчиво шипящий напиток по фужерам. Поставил бутылку на столик и достал сотовый. Глянул сколько времени (близилась полночь), и сунул телефон обратно в карман. Любопытствуя (потому как, поначалу входивши в квартиру, будучи в замешательстве, ни аза не заприметил) тихо вышагал в зал, где непринуждённо стал рассматривать интерьер комнаты. Здесь, как и в спальне всё было так же бесхитростно и небогато. Ветхая меблировка. Даже, как он подметил: до невероятности затрёпанная. В антиквариате он не разбирался, да и вряд ли находилось тут что-нибудь сверхдорогое.

Посередь зала, вдоль стены, наверное ДСПэшный стоял обтёрханный дюже допотопный сервант советского исполнения. Разве что можно его назвать таковым? (Пренебрежительно осклабляясь, гость предавался путаным размышлениям). Однозначно – его привлёк этот мебельный старикашка. Да иначе и быть не могло! Он просто пристёгивал к себе первостепенное внимание. То есть, говоря попросту, войдя в комнату, его невозможно было не заприметить, причём сразу.

Дальше всё по обыкновению: банально пегие, немало выцветшие, но весьма опрятные шторы; прошлого столетия заслуженный телевизор со стеклянным кинескопом; ветхозаветный диван и опять на стене красуется серпастой выработки ковёр … Он подошёл к серванту, к этому стародавнему изваянию, как к музейному экспонату и вгляделся вовнутрь сквозь инкрустированные стёкла. Посуда, которая в нём была геометрически правильно расставлена и по всей вероятности причинно давно, что носила явно символический характер, кстати, которой, понятное дело, ни в коем разе не пользовались, наверняка с каких-нибудь послевоенных времён, если предопределять по разумению.

Молодой человек небрежно охватил глазами доисторический объект, как можно тщательней присматриваясь, как он и сам удумал: «не напрягая ни мышления, ни уж тем паче воображения». Вглядывался, как бы шутя, с небывалой непринуждённостью и лёгкостью. Его пытливость привлекла фотография, каковые заурядно, по его опыту и знаниям, почти завсегда жильцы ставят для незабвенности каких-либо дорогих рассудку жизненных минут. Впрочем, как выставляют для запечатления и свои портреты и поличья родных и близких. И точно! Его небрежной участливости представилось фото. В сравнительно недорогой рамочке на него с незначительного размера фотокарточки смотрели радостная Мария Андреевна, собственной персоной, и дерзостный (как ему привиделось) лет пяти мальчуган. Он отодвинул «прозрачный занавес» и взял карточку. Судя по всему, это был фото-экспресс, заснятый где-то в пределах Центрального парка, у пруда, в районе пляжа и вероятно в купальный сезон. Тут Вадим, сконструировав пресыщенную рожицу, как бы до чего-то дойдя, поставил снимок на место и немедля вернулся в опочивальню, где и соизволил теперь ожидать отлучившуюся домохозяйку. В кухне что-то слегка звякало да брякало.

Ждать не пристало длительно. Он и замечтаться не успел, как Мария Андреевна нагрянула с подносом, на котором в качестве закуски к шампанскому преподнесла блюдо японской кухни. Суши и роллы! При всём при том с велеречивым заявлением, якобы сие кушанье приготовлено хозяйскими ручками, к тому ж с намёком, что если оно не будет достойно оценено то, сия «коллегия» (разумеется шуткой) будет отдана на расправу кровной обиде.

Всё быстренько произвелось в движение.

Они расселись, торжественно подняв бокалы, и устремив друг на друга мягкие обоюдосмущённые взгляды. Тонко прозвенело чешское стекло, и кое-какое время проистекала обыденная дегустация. Охи, ахи! Одобрительные отзывы и комплементы ценителя. Не без невинного артистизма (право чуток переиграно!) обменялись растроганно сусальными взглядами, буквально по-доброму друг другу импонируя.

– Послушайте. – С бездумной пытливостью, допустимо даже в аккурат для поддержания разговора, а может … чается, что Вадим думал, что загодя знает ответ, а, в целом, нельзя было точно сказать с какой целью прозвучал вопрос, но он его задал:

– А кто этот мальчишка, там, у вас на фото? В буфете. Братишка?!

Лепеча и глядя простодушно и беспечно, он не ожидал лихого оборота. У него не было стремления сделать ей больно. Однако Мария вдруг дёрнулась и застыла, как остолбенелая – подобно как проснувшись от летаргического сна. Это было обозначено яркой вспышкой в её глазищах, брови вздёрнулись, и она с плохо прикрытым озлоблением вперила теперь в него свой обжигающий взгляд. Засим, пока огонь в её очах медлительно потухал, глаза темнели и меркли – тяжелея, она, угнетённо нахмурившись, как-то стремительно посерев, отчего сразу наружно постарела (или ему показалось так?) и как-то надломлено, отторгнуто-неловко поставила опорожненный бокал на столик.

И не воздушности, не игривых замашек, ни блаженных ужимок, да и лёгкого хмеля будто бы отродясь не бывало. Голосом преподавателя уличившего ученика-пакостника, она проговорила:
– Нет. Это мой сын.
В свою очередь и взор парня, блеснув изумлением, мгновенно отяготел. Озадачился. Леденящая молния блеснула в косом, отведённом погляде и, лишь на долю мига рот скривился штришком неприязни. Он переглотнул. Замялся! лишь на секунду замешкался, но овладел собою и … что-то опустевшее осталось в лике. Не доверяясь изведанному разумению и невнятно рассмеявшись, парнишка хлопнул себя по колену ладонью и, с какой-то тоской в глазах исподлобья бросил в неё свой стреляющий блеск. Встряхнув головой, переводя неудовольствие в шутку, с недоверием произнёс:

– О-о мать! ну и как мы докатились до такой житухи? Нас, учеников своих, вы посвящаете в другое, на каждом уроке разглагольствуя о нравственности и прекрасном. А чему вы учите сына? Кстати, где он?!

Щёки Марии зарделись, в глазах поначалу скользнула провинка, но через краткость в ней уже вовсю пыхтела ярость и она, едва сдерживая не то слёзы, не то пылающую в неизвестном направлении враждебность, хриплым и уставшим голосом проголосила:

– Он в больнице … – и уже, не дожидаясь новых расспросов, с каким-то непонятным остервенением, как взбесившись, затараторила:

– Если хотите! – вовсе не спрашиваясь (видно давно пылала желанием перед кем-то высказаться!), а оттого-то рубила с плеча. – Я поведаю вам своё аномальное средоточие. (Накипело!) Расскажу и про те невменяемые эпизоды, страшащие небывалостью мук, и гнетущие кадры повседневно текущего моего фильма ужасов. Возжелайте ж! И я распишу вам свою боль, свою развратную склонность к мазохизму, перечислю горести и печали … и отчаяние и Пирровы победы … Да что вы знаете о жизни??? Ребёнок. Как вас ещё назвать? Оскорбить или в угол поставить? Ни разу не брившийся подросток, возомнивший себя мужчиной. Так вот знай, когда я родила Витальку, я испытала верх блаженства! Мансуров … либо к твоему несчастью, либо к радости, но от твоей природной неспособности, ты, никогда не узнаешь такого глубоко волнующего, неподдельного душевного пребывания, когда женщина рождает ребёнка. Которого носила долгий срок под сердцем. И вот он появляется. И нельзя сказать, что он возник чем-то отличающимся от других новорождённых, от других деток. Ориентировочно тот же вес, те же торные размеры. Но он особенный! Это мой ребёночек! Заметьте. Моя частичка! Моя кровиночка! И только женщина способна ощутить это внутренне и так содержательно. Вынашивая, предчувствовать эту общеохватывающую стихию внутри себя, как незыблемую часть себя. Вы, по мере своей отчуждённости представить себе не сможете, как я была блаженна и одержима. После родов для меня в первый раз человек мужского пола стал настолько родным и близким, что только теперь я могла с уверенностью проговорить велегласно, что этот человечек мною любим до бесконечности и что ради него я готова на смерть.

Теперь она уже торжествующе говорила:

– Но всякая любовь требует испытаний и – вот они начались. Сначала, у него оказалась пупочная грыжа. Он верещал дни и ночи напролёт как неудержимый. По поводу этой напасти, по совету соседушки Валентины Ивановны, пенсионерки терапевта, я обратилась к старушке, умеющей заговаривать подобные детские неприятности. Я сказала неприятности? О да! Лишь окончательно выслушав меня, вы поймёте, что я не оговорилась. Я не верила, но дальнейшее, – меня разуверило в обратном. Когда бабулька, что-то поворожив над Виталькой, слегка коснувшись его пупочка, сдержанно пальцами вертанула кожицу, а потом устало произнесла, что с этим будет теперь всё нормально, но в скором будущем, «милочка моя ожидай, моя блаженная, других – куда хлеще горючих пыток». Вещала она. «Учти же, деточка: готовься, твои настоящие трудности до времечка в загашнике прячутся». Тогда я не придала её словам особого значения, да и действительно Виталька с того дня успокоился, а ведь как позднее выяснилось – напрасно вздохнула с облегчением. Следом, будто бы всё зло мира сосредоточилось на моём дитятке. Попервоначалу, педиатр деликатно предложила широкое пеленание, ибо выяснилось, у моего чада оказалась тазобедренная дисплазия. Я пунктуально и ревностно выполнила годичный курс лечения. Мне помогала мама. Но и в течение этого года, да и далее злыдня-судьбина не оставляла нас. Откуда-то объявилась краснуха, следом скарлатина, а про ОРВИ я вообще молчу и так целых три года. О! как я безудержно ревела ночами. Но мы победили. Беды дали нам передышку – цельный год ничего не происходило отвратного. Мой мальчик заметно окреп, набрал норму в весе, да буквально всё голосило о его прекрасном здоровье, даже щёчки порозовели. Я утихомирилась, успокоилась, жизнь вошла потихонечку в безветренное русло. Я думала, всё! – пророчества бабульки-ворожеи закончились. Мы, наконец, отмучались! – и теперь следует снова задуматься о будущем. В этом плане, за этот срок много чего было упущено и пришлось экстерном настигать утраченное. И сызнова кутерьма, каждодневно-ночные копошения без устали. И настигла! И вот уже была у цели …

Мария психанув, хотела было вскочить со сжатыми кулаками, но лишь дёрнувшись, передумала:

– Весь этот бардачелло обнаружился едва только преддверием в кошмары. Виталику было четыре года, когда симптомы болезни остаются почти незаметными. Я не концентрировалась (тупоголовая! потому как писала диссертацию) да я вовсе вычеркнула из своего внимания то, что мой сынулька старается избегать активных игр. Играть-то с ним особо было некогда. По правде говоря, меня это устраивало, когда он задумчивый чем-то своим забавлялся в одиночестве. Я углядывала в этом его индивидуальность. Но однажды, спустя чуть менее года, по зову собственного сердца, мы пришли к педиатру и та, словно ударом молнии, предрекла наше дальнейшее пребывание. Ох! как я была непростительно слепа (увлёкшись и помышляя лишь о своей карьере!) Взяв в расчёт крупное – не блюла мелочей, которые вовсе не были мелочью. Боже мой! Сопоставляя свою вину и халатность, я осознала: как я была глупа и непредусмотрительна!

Она измученно поникла:

– В точности ударом по темечку выявилось, и не только его одышкой, а со временем, становящиеся постоянными спутниками и кашель и хрипы (про которые поначалу я наивно думала, будто бы ненароком навеяло сквознячком или всего лишь першит у ребёнка в горлышке от малоподходящей пищи); и вдруг, мне мой мальчик, ненавязчиво сообщает, что его утруждали, что у него, оказывается, были: и головокружение, и болезненные ощущения за грудиной и нередко потемнение в глазах, да и чёрные «мушки», о коих многим позже расспросит доктор, которым он просто не знал названия, а посему не умел объяснить. А я безумная чаяла о своём, предписывая тогда всё это детским капризам, фантазиям … словом, временному, проходящему. Внешне он выглядел вполне здоровым. (Меня ж торопил профессор Тимирязев, мой наставник!) Но вот как-то раз, (наверное, Ангел-хранитель, сподвигнул?) меня как будто бы осенило, я внезапно явственно определила у своего мальчика и бледность кожи, и синеватость губ и пальцев, и в глаза мне бросилась его быстрая утомляемость, всё это меня натолкнуло хватать Витальку в охапку и мчаться к педиатру. И врач, мне указала на набухшие шейные вены моего дитятко, и отёчность нижней половины тела … на всё, всё, всё. И, я помню, она ещё проговорила мне тогда так порицательно, с каким-то – не то чёрствым соболезнованием, не то распеканием: «Мамаша, как вы могли не увидеть такого?» и другое … куда ещё оскорбительней и злее. И это был крах! Какие только нотации не читала мне эта докторша! И я соглашалась, что вполне уместно и заслуженно получала эти оскорбления. Я уже не сопротивлялась, воспринимая свою безнадёгу, буквально, от собственной тупости. Я её слушала, нимало не сопоставляя, ни аргументов, ни фактов … в конкретике, ничего не соотнося вразумительного. Я была потрясена от «врасплох» заново выявленного несчастья. И всё как бы куда-то ухнуло!

Тут Мария умолкла и с тяжестью, будто только-только перенесла тонну груза, переведя дух, заговорила снова:

– Когда человек попадает в такую ситуацию, естественно рядом встают родные. Но часто этого не происходит. Я говорю не про себя, мне и с этим повезло, я всего лишь пересказываю, проанализировав множество историй некогда услышанных мной, будучи в детской реабилитации. Да! конечно, близкие сопереживают. Но бывает и такое … Например, мне как-то позвонила подруга-сокурсница и спрашивает: «Ну как ты там, родненькая?» И отвечаешь, крепясь сердцем, говоришь, мол, всё путём, потихонечку-полегонечку. И подружка развязывается, размагничивается, неудержимо стрекочет и про свои перепалки с муженьком, переходящие иной раз чуть ли не до скандалов и побоищ, или про шопинг, а то и про другую несусветную лабуду. Что совсем не уводит от осложнений, а лишь нагнетает, обостряет восприимчивость к боли; в лучшем случае, стараешься не слышать, когда тебе навязывают какие-то пустые, вовсе незначимые вещи. Когда тебе их всучивают так напористо, словно с каждым словом тычут ножом в грудь. И главное, не разумея, что у тех, у кого на карту поставлено здоровье и жизнь ребёнка уже окончательно противоположные ценности, бесповоротно иные интересы, что наше мышление перестроено на новый лад, потому как у любого из таких обретается дотошная фильтрация отношения к смыслу жизни. Или взять ту же, неосмысленную позицию родни, со своей принципиальностью осуждения, перемалывания … да собственно абсолютного недопонимания нервных срывов, от которых никуда не деться, потому как находишься в неизменном надсаде, в напряжении. Родственники поплакали, слёзки вытерли, порассуждали, но сутками они этим не живут. Их никто не осуждает, вполне резонно осмысляя, что бывает неосуществимо постигнуть условия, не включаясь в них ежечасно. Да и надежды на близких чаще всего не оправдываются и родитель смертельно больного дитятко изначально остаётся наедине со своей беспросветностью и собственной фрустрацией. Это же страшно, когда ежедневно до мучительности осмысливаешь, что тебя не понимает, а иной раз и порицает за твои действия во имя спасения кровиночки, твоя же родня. За весь этот срок, почти только на одни лекарства ушла неимоверная сумма денег. Я влезла в долги. И у друзей занимала, и у банка брала кредит, и родители, сколько смогли, помогли, но любые возможности иссякают. И тогда-то, я осознала себя предопределённой во всех своих свершениях, своей неорганизованностью, попустительством, своим, напоследях, тупизмом. И теперь уже, как говорится, пожинаю плоды этой беспечности и безалаберности! Ведь, чем раньше начинается лечение, тем успешней и утешительней финал. У моего родненького сыночка – сердечная недостаточность. Причём в такой форме, что пришло время кричать караул. А повинна в запущении смертельной болезни только я, а посему мне и отвечать перед сыном, перед Богом и людьми. Потому-то, я и обрекла себя на искупление, во что бы то ни стало изыскать средства на его излечение, ибо выяснилось, что спасёт его лишь операция и она дорогостоящая.

Она так вымученно скривила личико, прикусив в отчаянье нижнюю губку, что в глазах Манцурова ещё более преобразилась красотой. Между тем женщина говорила:

– А вы знаете, как мне достался мой первый клиент, когда я ещё была неискушённой, стыдливой и до безумия скованной? А ведь он даже не обратил на это внимания, сказал лишь: «Отпуски надо себе делать, уважаемая. Всех денег не заработаешь, отдыхать тоже надо. Что-то слабовато справляемся. В общем, я остался недоволен». Это был отвратительный на вид какой-то бывший крупный чиновник по линии профсоюза, как он дотоле сам хвастал. Так вот этот ублюдок уходя, кинул мне на подушку пакетик леденцов, пробурчал «тренируйся», и ушёл, не заплатив, а мне оставалось только плакать. В тот день мне особенно были нужны деньги, чтобы внести первый взнос за процедуры Виталику. Тогда мне помогла одна из наших, из проституток, с которой мы пересеклись в первый же вечер моего выхода на панель и едва лишь пооткровенничали. Её же снедала своя боль.

На лице исповедующейся, вдруг отчётливо начали посекундно читаться то ненависть, то жалость и стыд, то какой-то вовсе абсурдный душевный надлом и, если б всё это не смотрелось так горько то, наверное, виделось бы до смехотворности размеренно сменяющимся:

– Чуть меньше половины клиентуры, – задумчиво перебирала она в памяти, – это где-то около сорока процентов – женатики. Как правило, встречи происходят в личных автомобилях. Такие вчастую не стыдятся светить детским креслом на заднем сиденье. А после встречи, вылизывают чуть ли не языком сиденья, лишь бы жена не нашла изменнический волосок или какой-либо другой след неверности. Затем-то и вожу их сюда, пока сына нет. Всякий клиент, как под копирку, задаёт одни и те же вопросы: «А какая постоянная … и есть ли приличная работа?», «местная ты или приезжая?», «чем в дальнейшем намерена заниматься, когда отцветёшь и увянешь?» или даже «может ты нимфоманка?!» и так далее и тому подобное. Моя подневольная подработка проста и ужасна, как и сам этот мир. И в этом моём мирке меня зовут Алсу и запомни, любая из нас никогда не бросит своё истинное имя в эту грязь. У меня в сумочке всегда найдёшь существенный набор: жвачку, пачку презервативов, смазку, мирамистин, да влажные салфетки. Ты не представляешь, как это отвратительно наблюдать над собой увольня, который пыхтит, исходя не то адипозными слюнями, а не то соплями над тобой. С которым бы ты, в погожий день не села бы завтракать за одним столом, а не то чтобы ещё что-то … а потом, эта тошнотворная скотина высчитывает каждый грошик, рассчитываясь. Я не имею права его так обзывать, будучи сама намного хуже. Но как мы люди низки, Господи! О! а как многие клиенты завсегда расположены расстаться с баблом, со всякой имеющейся в наличии суммой, ради компашки с бабой. Именно БАБОЙ, каковой они её величают с извечно непристойным подтекстом. И заприметь, покупая проститутку (или шалаву, потаскунью, шлюху или просто потерянную) чаще всего мужичьё преследует одну из тайно-прихотливых целей. И что поразительно! довольно редко, чтобы получить ласку и тепло. Чаще всего, чтобы сделать то, что не доступно в браке (не исключены: и охальные формулировки, и измывательства), частенько, чтобы доказать (пёс знает кому) своё превосходство над кем-то. Вроде того, что мне, мол, по силам КУПИТЬ! Я – КОРОЛЬ! И другие грязные, бесстыдные …

Мария Андреевна смолкла, так же неожиданно, как и разгорячилась. Вадиму нестерпимо затоскливилось и совсем без любострастной надобности, незамысловато и простенько, возжелалось прижать к себе это беззащитное сотворение. Обогреть и обдать это хрупкое существо своей теплынью, – вовсе не помышляя ни о каком сексе. Он постиг, что нисколечко не сможет вот так вот бесцеремонно взять и запросто влезть, ради низменного достижения, в угоду минутному торжеству вмешаться в чистое – и разрушить уже давно образовавшиеся, накопившиеся в нём доныне светлые и нерушимые представления об этой личности. Ежесекундно проносилось в мозгах: «не смей затоптать живое!» Вадик с горечью разумел, что он, хоть и владеет своими брыкливыми эмоциями. Удерживает эти бескаружные похотливые поползновения (потому как сдаются они ему подчас всего лишь ничтожненькой пошлостью), однако их издёвки (в виде полового влечения) кое-когда достигают такого резонанса, такой уничтожающей амплитуды, что он порой напрочь разуверяется их выправить и готов покориться овладевающей сексомании. В такие мгновения он чувствует себя чуть ли не обречённым кинуться в пропасть деструкции сложившихся устоев. Потеряв самообладание, взять и разрушить раз-навсегда премилую нежность. Но по отношению к Марии Андреевне (как к исключению!) он и не помышлял о подобном, наизворот, в нём крепилась уверенность, что без неё – он нежилец!

Сейчас как раз такая грань, как раз такой опаснейший моментище, когда все предпосылки достижимости удовлетворения (по его мнению) его болезненно повышенного полового влечения должны бы вот-вот воплотиться. И только вездесущая безвестная сила – яркой и истой своей природой (опять по его заключению – спасая его!) стопорила эту его разнузданную и пагубную скоропалительность. Ибо он отчётливо уяснял себе – что до безнадёжности влюблён. Мария Андреевна, наперекор предъявленной провидением её аморальности, виделась ему не раздавленной жертвой обстоятельств, а изображалась теперь наоборот какой-то божественной крепью … созданием из разряда небесных спасительниц. Существом, каким-то совершенно с другой планеты. Во всех отношениях, Вадя, не вглядывался теперь ледяным взором на её неожиданно открывшееся новое сомнительное жизненное резюме. Он заслепо спекулировал её другой основой, совсем противоположной, а не той – каковой её обрисовывает полузадушенная реальность. Ему захотелось ей рассказать о своих потаённых болях, о переживаниях, о чём-нибудь этаком, что их сблизит, что даст пусть немножко приблизиться к ней. Хоть чуть-чуть приравняться к её величию и утончённости. Наконец, добиться простейшей обоюдности во взаимоотношениях, чтобы подступить хоть на йоту, как ему теперь сдавалось, – к непостижимому. В конце концов, чтобы она его вовсе не боялась, не стеснялась его, а доверялась и наконец-то доверилась ему. И Вадим, бенгальским огнём вспыхнув свежестью помысла – что он таки сумеет помочь ей! достанет нужную сумму и избавит её от тяжкого самобичевания! – спросил:

– И много нужно денег?!

– Денежек, – не сразу нашлась, что ответить давеча вывернувшая душу наизнанку исповедчица, – много надо, касатик! Так что забудь и не вдавайся в подробности.

Отнюдь вовсе не обрадованно и не оглашенно проговорила она, а скорей выжимала из себя слова каким-то зажатым или придушенным шепотком, причём подперчивши его едкой издёвочкой, словно пробуя чего-то втолковать несмышлёнышу.

Продолжение следует ...




Голосование:

Суммарный балл: 10
Проголосовало пользователей: 1

Балл суточного голосования: 0
Проголосовало пользователей: 0

Голосовать могут только зарегистрированные пользователи

Вас также могут заинтересовать работы:



Отзывы:



Нет отзывов

Оставлять отзывы могут только зарегистрированные пользователи
Логин
Пароль

Регистрация
Забыли пароль?


Трибуна сайта

1014
ДРУЗЬЯ!))) Спасибо, что были рядышком!)

Присоединяйтесь 




Наш рупор





© 2009 - 2021 www.neizvestniy-geniy.ru         Карта сайта

Яндекс.Метрика
Реклама на нашем сайте

Мы в соц. сетях —  FaceBook ВКонтакте Twitter Одноклассники Инстаграм Livejournal

Разработка web-сайта — Веб-студия BondSoft