16+
Лайт-версия сайта

Цирк урода: Эпилог

Литература / Романы / Цирк урода: Эпилог
Просмотр работы:
04 сентября ’2022   16:51
Просмотров: 469

1
Приходилось ли Вам когда-либо, быть может, по работе, или ради встречи со старыми друзьями, пускаться в долгое путешествие через весь океан? Чувствовали ли Вы когда-нибудь на кончике своего языка это прекрасное чувство спокойствия, смешанном с парой капель кислого, нетерпимого ожидания, когда за белыми, толстыми тросами борта парохода расстилается темная, такая пугающая в один момент, но и завораживающая в следующий, пелена соленых вод. Стоит Вам сделать шаг вперёд, и Вы уже утопаете в этих холодных водах, как в шелковых простынях — и вот Вы уже засыпаете: на пару часов или навечно — это неважно. Важно то, что прямо здесь и сейчас Вы чувствуете падение оков. Прямо здесь и сейчас Вы остаётесь наедине лишь с собою и прямо здесь и сейчас Вы — это Вы.
Это пугает, не так ли? В один момент Вы зачарованы той лёгкостью, которая растекается по Вашим венам, которая окрыляет Вас и даёт вздохнуть полной грудью, но в другую секунду Вы уже, ужасаясь, осознаёте, что вокруг никого, кроме Вас самих, а воздух, которым наполняются Ваши лёгкие, будто бы режет Вас изнутри. Вы насколько свободны, что своими же руками топите себя в соленых водах.
Удивительный мир человеческий, правда? Вокруг Вас дремучие леса, чистейшие озера и реки, и яркое небо, что словно картина, написанная искусным художником, продающим свои шедевральные полотна на центральной улице города, по которой снуют туда-сюда спешащие по своим делам прохожие: господа в высоких цилиндрах и блестящей от лосьона щетиной, в выглаженных сюртуках и с чемоданчиками, полными сухих, исчерканных листов и миледи, в изысканных платьях, и золотых украшениях с сверкающими камнями, каждый размером с их безымянный палец — одни из них каждую пройденную милю бросали острый взгляд на карманные часы с именной гравировкой, а вторые — мило хихикали, накручивая на изящные пальчики прядь златокудрых волос, и периодически поправляя чубчики на своих светлых головах. Мир вокруг был таким же великолепным, как и картины этого неизвестного художника: девственно чистое небо ярко разливалось своей сапфировой краской по белому полотну, янтарная капля солнца пленила своей искрой на лазури, а алебастровые перья облаков то там, то тут разлегшиеся на этом васильковом поле, так и веяли своей непринужденной легкостью. Этот вид был настолько очарователен, что вся его прелесть познавалась только тогда, когда Вы, откинув лишние заботы, снимали свой монокль, позволяя ему болтаться на дорогой цепочке, или прятали, привезенный дорогим дядюшкой из Парижа, лорнет в свой ридикюль, бросая расслабленный взгляд уставших глаз на небо. В такие редкие моменты чувствовалась вся эта красота, что пряталась в грязных улочках города, а ведь все, что нужно, чтобы увидеть эту красоту, так это остановиться на секундочку и поднять голову вверх.
Но красота для людей — лишь повод убежать от себя. Лондонцам было некогда смотреть и слушать себя. Эта спешка, эти нескончаемые дела или кучи подруг помогали забыться, помогали бежать от себя, не оглядываясь назад. Почему же Лондон такой большой и такой шумный? Потому что никто здесь не хотел быть наедине с самим собой.
Пароходы — такая роскошная вещь, что позволяет добраться бравым господам и госпожам из одного конца мира до другого, не тратя бесконечные часы на поездку в карете под жарким солнцем. Элизабет помнит, когда последний раз она позволяла себе так непринужденно смотреть на себя, даже не пытаясь зацепиться взглядом за каждого проходящего мимо джентльмена. Сжимая в руках белый зонт, что изящно украшен вышитыми на нем цветами, женщина смотрела вниз, в солёную пучину, из которой, с широко раскрытыми глазами, на нее смотрела та молодая, полная чувств и надежд, девчушка Бет. И, на чьё-то удивление, ей, Элизабет, это нравилось.
После замужества жизнь молодой Бет кардинально поменялась, и, несмотря на долгие годы, что словно пучина этих самых соленых вод, утянули ее вглубь каметели снующих туда-сюда занятых людей, она все же не смогла утонуть. Госпожа Шор прослужила сестрой милосердия в госпитале Святой Марии немного не мало несколько лет до того, как однажды не повстречала там господина Шора. Их роман можно назвать очень бурным и стремительно расцветающим с каждым днем их встреч. В одну майскую ночь джентльмена привезли с пулевым ранением в плечо. Господин Шору была оказана первая помощь, и молодой в то время мужчина, поблагодарив докторов, отбыл, но через сутки ему внезапно поплохело и было принято решение немедленно доставить его в госпиталь.
Поначалу господин Шор был очень вреден в лечении: он считал, что все это лишь отнимает его драгоценное время. Его честное имя, обрамленное цветами, что мужчина подарил каждой сестре, раскололось на пополам, стоило ему попытаться всучить пачки денег врачам. В тот момент Элизабет думалось, что его мысли таковы лишь потому, как господин был не силен в медицине. Однако, оказалось, что господин Шор — слуга Ее Величества, прибывший в Штаты по ее поручению, и у него совершенно не было времени на все эти, так называемые им, забавы докторские. Элизабет часами уговаривала молодого в то время господина остаться в госпитале на операцию, и, как потом признался ей господин Шор, ей удалось это только потому, что её глаза были «словно Тихий океан — такие же лазурные, безупречно умиротворенные и бесконечно заботливые».
Через пару месяцев господин Шор пригласил Элизабет поехать вместе с ним в Лондон и повидаться с королевой. Молодая госпожа Шор была так изумлена таким предложением, что не смогла отказать. Между тем, ей даже не было на что ссылаться: в госпитале уже давно прознали о несекретном романе Элизабет и политика, так что стоило только узнать кому-либо в госпитале о ближайшей их встрече, так Элизабет получала несколько выходных дней. Несмотря на то, что в госпитале не хватало сил на всех пациентов, сестры непременно считали, что брак Элизабет и господина Шора принесет благополучие госпиталю в такие тяжелые времена. Оглядываясь назад, не нужна былая уверенность, чтобы сказать, что их блестящие взгляды были полны нелепого обмана и наивной веры. В Лондоне было грязно и постоянно шли дожди, но это не помешало молодому господину Шору подарить Элизабет незабываемое путешествие. В Лондоне господин Шор сделал ей предложение руки и сердца.
В свой родной город Элизабет вернулась уже помолвленная, а через месяц состоялось венчание господина и госпожи Шор. К сожалению, тогда уже госпожа Шор не вернулась на свою службу в госпиталь Святой Марии. Сразу после женитьбы молодым супругам пришлось вернуться обратно в, как считала тогда, и как считает по сей день, Элизабет, грязный и помойный Лондон. Господин Шор всем сердцем служил Его Величеству, а посему, не мог отлучиться из Лондона в Штаты. Дни, недели, месяцы и года начали тянуться невероятно медленно.
К тому времени, Элизабет, осознавшая свою судьбу, ждала в своей жизни лишь один луч солнца — ребенка. Но золотое кольцо на безымянном пальце Бет стало лишь ее замком, ключа к которому у нее не было.
Долгие годы безмолвности привели супругов в лабиринт страха и ужаса. Оказавшись наедине друг с другом, в тот ужасающий месяц-март 1917 года, в строгом белом городе у моря где-то на красных линиях карты Соединённых Штатов, они поняли, что не имеют и малейшего понятия, кто они друг для друга. Глядя на своего супруга каждый из Шоров с горечью осознавал, что перед ним совершенно незнакомый ему человек.
В конце марта 1917 года Элизабет без всяких документов приезжает в посольство Соединённых Штатов. В рапорте было сказано, что женщина потерпела кораблекрушение, утеряв все свои свидетельства и мужа. Через два месяца, в июне, она возвращается в свой родной город. Отец уже окоченел к ее приходу, их небольшое семейное поместье было продано за неуплату долгов, а все братья разъехались по земному шару. Ни один из них не захотел видеть ее. Ни один из них не стал доктором. «Учения отца умерли вместе с ним», — написал в своем последнем письме Эрвин, — «Он предлагал лёгкую жизнь лишь тебе. Ему было плевать на всех остальных».
Как ни печально, но у этой истории не должно было быть хорошего конца. Конни стал писателем. Известным в узких кругах автором романов, что могли тягаться своей твердостью и горькостью с любым золотым творцом нынешнего времени. «Человек становится человеком лишь тогда, когда он проходит через испытания судьбы», — писал он, просвещая новый томик викторианского романа своей умершей в родах любви, вышедшей замуж за другого, — «Проживший в ярком свету софитов с самого рождения и до черной смерти, не достоин и имени, и креста на своей могиле». Элизабет смогла прочесть лишь одну его книгу: «Дом». Историю о маленьком мальчике, чья единственная сестра сбежала ради замужества, вернувшись домой лишь через двадцать лет, но со своим собственным рассказом этой истории.
Конни умер от передозировки морфином 1 февраля 1922 года, за день до рождения первого сына Элизабет.
Кстати об этом, в сентябре 1919 года Элизабет встречается в лектории медицины с профессором, преподающим акушерство, и бывшим старше ее на восемнадцать лет, за которого выходит замуж через год и рожает двух сыновей: Оскара и Уальда.
Элизабет становится вдовой в феврале 1924 года. На её руках остался небольшой одноэтажный дом, построенный десять лет назад ее мужем на Юге Америки, небольшие сбережения в три десятка тысяч долларов и двое сыновей. В этом же месяце Элизабет узнает, что ждёт ещё одного ребенка.
Через несколько дней, разбирая завалы в кабинете своего покойного мужа, что из-за тяжёлой болезни больше полугода не открывал потаенную дверь, она натыкается на трехлетней старости газету, где и встречает знакомое ей место. Тот самый город. Тот самый цирк.
12 февраля 1924 года, в пять часов вечера, бывшая госпожа Шор вместе с детьми отправились на паром. В пути им предстояло провести более двадцати дней, однако это ничуть не беспокоило Элизабет. Единственное, что заставляло её кожу покрываться инеем страха — цирк. В старой статье ненароком был упомянут известный на всю Америку цирк итальянских кровей, который потерпел трагичную смерть, упокоив своим падением души его владельцев. «Большая потеря для жителей всего города» — двустрочно приводилась в пожелтевшей газете статистика: «После того, как цирк был закрыт, в первый же год население города упало в три раза».
Это пустило яд в кровь Элизабет. Как только исчез экспонат их музея, люди сбежали в поиске новых скульптур. Будто бы на аукционе, они желали увидеть того, кто будет переживать боли в десятки раз сильнее того, через что пришлось пройти им самим. Их натура до кислой тошноты омерзительна, — так она читаема и легка. Но почему же они так вожделеют идеей унижения, чем сожаления? Им так отвратно будет, если их самих понять и помочь справится с чернотой внутри?
1 марта 1924 года Элизабет вместе с детьми приехала в город. Он уже не был таким, каким был когда-то. Алебастровые здания покрылись грязью, белоснежная дорога была вся в лужах и земле, а люди поредели: их одежда перестала быть изысканной, их кожа не блестела от белизны, и украшения все пропали. Они были измученным и задушенным влажным бризом моря, не обращая внимания ни на что вокруг них самих. Элизабет не знала, остался ли хоть кто-то из знакомых ей лиц здесь, а потому спросила у водителя, знал ли он Эмму? Он без вопросов сказал: «она в кабаке на пятом авеню». Она была там. Исхудавшая, бледная и покрытая морщинками. Её волосы были не длинными, но жидкими и с отросшими темными корнями. Руки грязные, а кожа жирная от пота.
— Эмма? — окликнула ее Элизабет, подходя ближе. Девушка голову подняла, но рада её видеть не была, лишь продолжала протирать барную стойку, сжав тонкие губы крепче. — Все в порядке?
— Ещё бы. — хмыкнула она, пожав плечами. Зло скосив глаза, она кивнула: — Зачем пожаловала?
— Я… — и вправду, зачем? Она просто увидела запись в газете. Её никто не звал, ее никто не ждал. Но ярким воспоминанием в голове билось ее обещание, данное годы назад Маренцо. «Я вернусь», — прошептала она ему тогда. И она вернулась. Но не слишком ли поздно?
— За муженьком? Деньги кончились? — Эмма хмурит брови. — Так он помер давно.
— Что? — Элизабет вздыхает. Не может быть. А, впрочем, должно ли её это волновать? Она подтолкнула его на тот самый шаг, а в какую сторону он пошел дальше — не её забота.
— Помер-помер. Когда ты сбежала, бросила его тут, так и убили его.
— Кто? — больше из некой вежливости, нежели из любопытства, спросила она, и так зная ответ.
— Кто его сестру грохнул, тот и его.
— Дурнова? Почему?
— За справедливость. Ей она не нужна.
— Почему именно за справедливость?
— Ну а как это ещё объяснить?
— Может, она хотела избавиться от всех Шоров, — ядовито протянула Элизабет, заглядывая в чужие, стеклянные глаза. Если раньше в них горели пламя ярости и маленькая искра надежды, то сейчас они окончательно и безвозвратно потухли, не оставив после себя даже теплых углей. Только гнилая сырость и пустота. — Не боишься, что она дойдет и до тебя?
— Она тоже сдохла.
— Вот как.
— Ага, — кивнула Эмма, уперев руки на барную стойку и облокотившись на них, издав пронзительный скрип старого, дерева, — Скажи честно: зачем ты приперлась сюда?
— Ты не послушала моего совета? — вопросом на вопрос ответила женщина.
— Знаешь, что? Это ты — та, от кого одни неприятности.
— Почему ты так думаешь?
— Из-за тебя умер твой муж, из-за тебя умерла эта старуха, мой сын тоже умер, и ты это у поспособствовала!
— Эмма…
— И Маренцо умер из-за тебя! Я осталась совсем одна только потому, что послушала тебя!
— …В этом не было моей вины… — едва договорив, Элизабет широко открыла глаза, раскрыв рот в немом шоке: — …Что?
— Что слышала. — зло пыхнула Эмма, уперев в нее свой пустой взгляд. — Чего ещё ты хочешь? Ты и так отняла у меня все, что я имела!
— Я не хотела, Эмма… — Элизабет взглянула в ее глаза и ощутила холод, окутывающий их обоих с ног до головы. В этом взгляде, стеклянном и пустом, чувствовалась вся боль, которую только могла она вынести. Разве человек способен все это вынести, не разбившись самому, подобно всем, кого ему пришлось потерять? — Как он умер?
— Почему ты продолжаешь это делать? — она сжала губы, раздув свои ноздри. Кожа ее покрылась алым закатом, но ресницы не дрожали. — Почему ты продолжаешь причинять мне боль? Что я тебе сделала? Я же доверилась тебе…
По ее щеке тихо скатилась капля, оставшись на подбородке. Лишь одна, маленькая, кристальная капля, бусиной упав на пол, но не дав ожерелью рассыпаться. Несмотря на то, какой бы огонь не подпалил тонкую леску, она все ещё удерживала жемчуг на себе — Эмма была сильной, и она заслуживала стать элементом королевского туалета, но, как ни печально то ни было, ее перламутровый блеск был лишь краской на дешёвых стеклянных бусинах. Она вся покрыта трещинами, и лак весь облупился тут и там, раскрыв всему свету, что под фарфоровой кукольной кожей красавицы скрывался маленький ребенок, запуганный, потерявшийся ребенок.
Элизабет ее понимает, она тоже такая же, обманутая и разочарованная девочка, которая встретилась лицом к лицу с тем, о чем всю жизнь грезила. Ей точно также некуда идти и некуда податься, ее точно также никто не ждёт, и никто не рад видеть.
— Прости, — тихо просит Элизабет, опустив глаза в пол. Впервые в жизни она делает это сама.
— Не нужны мне твои извинения, — взревела девушка, скинув стакан со стойки и ударив руками по дереву. — Ты хочешь знать, да? Так слушай: сразу после того, как ты, как помойная крыса, сбежала, он сошел с ума! Он где-то достал бухло и напился, и сошел с ума! Поджёг шатер, а сам сбросился в море и утопился! Ясно тебе? Он сделал это из-за тебя! Он забыл, что у него все ещё была я!
— Эмма, прости, слушай…
— Ты разрушила все, что у меня было и теперь ты вернулась, чтобы добить меня? — кричала Эмма, дав слезам катиться по своему исхудавшему лицу.
— Эмма, прости, — пыталась вклинуться Элизабет, но все было тщетно. Ее не слушали и не хотели слушать. Она и так сделала слишком много, теперь ей и вправду пора остановиться.
— Уходи! Проваливай! — скрипела она, хватаясь за свои волосы.
— Эмма, послушай меня — я не хотела. Я тоже потеряла все, что у меня было! — истерично крикнула Элизабет, забегав глазами и ударив себя по лбу. Чтобы она сейчас не сказала, поверит ли ей Эмма? Любое ее слово — лишь оправдание ее самолюбию. Их надежды и мечты, пускай, и могли быть разными, но они обе искренне вожделели о свободе, которая сковала их ещё сильней, и цепь их одна на двоих. — Я… Даже если ты меня будешь ненавидеть или ненавидишь уже сейчас, просто пойми, что я не хотела тебе зла! Я думала, что все будет иначе!
— Иначе?..
Девушка вскинула голову, и свет из открытых ставен упал на ее красные щеки и опухшие глаза. Ее ресницы склеились, а у самого носа виднелись, застрявшие в тонких морщинках, следы от растекшейся туши. Ее глаза все ещё были бледными, покрывшись белесой дымкой тумана. Даже если она и была зла, вся ее ярость была искренней напыщенностью, которую она вбила в свою кожу густыми чернилами. Глубоко внутри она уже давно приняла свою судьбу и уже давно отбросила назад любые чувства — она сейчас лишь кусок мяса, что ожидает того момента, пока из-под сгнивших ногтей ползут личинки. Но кто захочет есть такой обугленный и пропитанный ядом кусок дешёвого стейка? Кто тот храбрец? Даже она не в силах отскаблить всю эту грязь, что копилась на ней годами, чтобы оголить хотя бы немножко светлых и теплых воспоминаний о когда-то живших в мире людях, что любили ее так же сильно, как и она их и никогда не просили ничего взамен их любви.
Ее зубы раскрошились в попытке откусить хоть крошку от этого гнилого блюда и тогда она поняла — ее место там, где никто не будет считать ее кем-то больше куска мяса. Ее место там, где все вокруг такие же.
Элизабет взглянула ей в глаза вновь, неизвестно в который раз за эти недолгие минуты, что они проводили друг с другом, в ожидании того, что сейчас она увидит в этой темноте хоть один проблеск, горящего глубоко внутри этого леса, огонька в чужих окнах. Но, чего уж таить, ничего она там не увидела. Возможно потому, что сама ещё не понимает, а есть ли в ней самой тот самый свет?
Она прикусила щеку изнутри и опустила глаза на свои руки. Они были бледными и покрывшимся едва заметными синими прожилками-венами. На безымянном пальце правой руки не поблескивало помолвочное кольцо. Любила ли она своего покойного мужа? Вы спросите: «Какого из?» и будете правы — нет, она не любила ни одного, но что ей было делать после всего того, что она увидела в алебастровом лабиринте? Она потеряла семью и любимой дело, даже если оно никогда не было таковым, увидела, как сошел с ума не муж, направила его на дорогу в тот треклятый туннель и сбежала. Был ли у нее выбор? «В чем именно?» — воскликнете Вы, и она ответит: «Нет, его не было». У Элизабет никогда не было выбора. А был ли у Вас выбор? И сейчас Вы сами понимаете, что я имею ввиду.
— Твое «иначе» ничего не значит. — наконец Эмма прервала их секундную тишину, натянувшуюся между ними, словно струна. Но в воздухе не повис, будто сладкое послевкусие от вина, отзвук сыгранной ноты, а лишь отвратительный звук лопнувшего металла. Скривив рот, и глубоко вздохнув, она сухо продолжила: — Даже дураку было понятно, чем все это закончится.
— Но ты меня послушала, — не сдержавшись, едко ответила женщина.
— И пожалела.
— Как и я. — кивнула Элизабет, сцепив пальцы в замок и уперевшись локтями в столешницу, чтобы свободными большими пальцами потереть переносицу.
— Деньги кончились? Тебе жалеть не о чем, — Эмма не спешила стирать, щекочущие кожу слезы, со своего лица. Наоборот, она вперила холодный взгляд в женщину напротив, играя желваками и выставляя своей лицо напоказ, мол, смотри, это твои слезы. Ты — их причина. — Ты наконец отвязалась от муженька, ещё и захапала его состояние себе. Я не вижу твоей жалости.
— Я отказалась от всех денег, — вклинилась бывшая Шор, ответив на настойчивый взгляд. — Артура признали умершим, а деньги забрал его компаньон. Я не знаю, я просто отказалась от всего этого. Мне не нужны чужие деньги.
— Тебе не нужны — а мне бы очень даже пригодились. — хмыкнула девушка, — Гляди, я бы и не оказалась здесь.
— Тогда возьми.
Элизабет без всяких сомнений выудила из своего ридикюля небольшой и не толстый конверт, и положила его на стол, пальцами придвинув ближе к Эмме, усталыми глазами улыбнувшись.
— Что это? — подняв бровь, спросила она, недоверчиво хватая конверт. Внутри оказался чек на тридцать тысяч долларов.
— Тебе нужны эти деньги. Возьми их.
— Ты не поняла, — Эмма всунула чек обратно в конверт и откинула на стол, уперевшись вновь в него руками. — Я сказала: пригодились бы. Сейчас мне они уже не нужны. Где родилась — там и сдохну, вся эта роскошь мне уже не поможет.
— Ты ещё молода, у тебя ещё вся жизнь впереди…
— Ничего не впереди, скоро уже все закончится. Тебе ли не знать, как сложно переучить свинью от сухого сена в хлеву к застолью в салоне у императрицы!
— Эмма, я знаю, чего ты хочешь…
— Ничего ты не знаешь. Почему Вы все думаете, что знаете, чего я хочу? Оставь свои монетки себе — мне от тебя ничего больше не надо.
Элизабет замолчала. И вправду, ей бы знать, чего она хочет, и уже после — чего хотят другие. Но есть ли ей дело до других? А кому вообще есть дело до других? Неужели, тебе? Я так неприлично спрашиваю. Вам? Чем Вы лучше её?
Я не лучше, и я это знаю. Мы с Элизабет похожи. Обе думали, что знаем, что мы должны сделать — но этот обман, вбитый нам в голову другими людьми сплошь и рядом, он так заразителен. Не успеешь оглянуться — как ты уже болен, ты уже подцепил эту венеру и не имеет значения, скольких ты успел повидать: сотня ли эта была, или всего один человек. Он прыснул кислотой тебе в лицо, и ты жив. Но на долго ли? Элизабет не хочет смотреть на Эмму — кого она там увидит? Себя? Ей пора бы уже стать пушечным мясом…
А разве она не уже…?
— Если бы ты знала, ты бы не сбежала? — вдруг спрашивает Эмма. Ее голос тихий и спокойный. Точно такой же, какой Вы можете услышать во сне. Но сон этот кошмар, и этому кошмару даже не нужны монстры, чтобы им быть.
— Разве у меня был выбор?
— Конечно.
— Конечно нет? Я думала, что… — Элизабет замолчала. Что она думала? Что все станет лучше, чем уже есть? Она жила идеальной жизнью, даже если эта жизнь была лишь бесконечной игрой в театре, где не было зрителей, она все же у нее была. Но что сейчас? Спектаклю пришел конец, а зрителей так и не появилось. Никто из прохожих так и не захотел заглянуть за кулисы. — Я думала, что меня ждут.
— Кто ждёт?
— Моя семья. Папа, братья… Я думала, что они помнят меня.
— И что? Никто не узнал тебя?
— Им не было до меня дела. Я удачно вышла замуж — большее их не волновало.
Эмма покачала головой, так и не ответив. Внутри не откликнулось ничего на этот жалобный крик извне. Ее волновал, даже нет, ей не было никакого интереса до любой пылинки или луча света, она всего лишь вновь повторила свой вопрос, не жаждя даже знать на него ответа. А что он ей даст? Разумеется, ничего.
— Если бы ты знала, ты бы не сбежала?
Элизабет сжала пальцы в замок, с силой нажимая на костяшки, и глядя как бледная кожа на них наливается кровью. Хочется отвязаться от этой навязчивой мысли, так грязно щекочущей её небо. Хочется громко отхаркнуть свой язык, лишь бы не отвечать на этот вопрос — её ведь не волнует это. Сердце не сжимается судорожно, в горле не встаёт ком, шипы не врезаются в кожу изнутри и ресницы ее не дрожат. Как грубо, но ей плевать. Элизабет плевать на все это. Она горько сама себе признается в том, что ей интересно лишь то, как бы выдавить больше слез на своем предсмертном одре. Но это лишь мелочи.
— Не хочешь отвечать — не отвечай. Мне все равно. — Эмма жмёт плечами, вновь схватив тряпку и машинально начав натирать и без того чистую поверхность лакированной столешницы. Точка сухая, и на слабо отражающем дереве видны такие же сухие разводы.
— Нет, — твердо отвечает женщина, вскинув брови. Чего уже тянуть, лишь бы покончить с этим поскорей и окунуться в этот ушат грязи и отвращения. Да, для нее это впервой, но ей не привыкать к разочарованию. Своему или чужому — какая разница? — Я знала, что все так и будет. — это ложь. — Я видела пекарню, когда ехала сюда.
— Ясно. — ответила девушка. Опрометчиво, но она уже женщина, с незаметными седыми волосками в жидкой гриве волос и небольшим пучком морщин вокруг носа, губ, в уголках глаз и на лбу. Между Эммой и Элизабет пропасть в много лет, но они будто бы близнецы. — И каковы ощущения?
— Так себе.
— Ты ведь сожалеешь, так почему не «нет»?
— Мне жаль, — Элизабет кивнула, в голове вспоминая все свои мысли. Их не так уж и много. И все они о ней единственной. — Но жаль, что я оступилась уже после всего этого.
— А… Маренцо? Его тебе не жаль?
— Тебе же не было до него дела. Ты писала, что он тебя бесит.
— Ты же говорила, что не читала.
— Я соврала.
— И о чем ещё ты соврала?
— Обо всем.
Эмма остановилась. Рука отдалась тонкой и скрежущей болью от одного и того же кругового движения. Казалось даже, оторви она тряпку от столешницы и там будет протертое, темное пятно. Что ещё говорить? Заканчиваются буквы — у этой истории ограниченное количество символов. Эмоции, эмоции, эмоции — будь Эмма моложе, и она бы разозлилась, грубо ударив по столу рукой и сквозь зубы бы прошипела одно ругательство за другим, но сейчас ей откровенно плевать. Из нее плохая актриса, но она никогда не грезила о большой сцене. Все ее навыки рассыпались спичками по снегу ещё в раннем детстве, когда она выпрашивала за никому не нужные тонкие, промокшие зубочистки деньги, лишь бы помочь своей маме.
Когда занавес уже падет? Эмма думает, что у этой истории слишком долгий конец — вот-вот должны уже прозвучать восторженные аплодисменты, фанфары должны заиграть громким светом, на сцену одна за одной должны упасть розы и прозвучать последняя нота заключительного акта в их духовой симфонии, но они не на сцене. Вокруг никого и никто больше об этом спектакле жизни не узнает. Пора передать читатель последнее «пока» и поставить точку. Эмма ждёт этого, мне имеет значения, насколько жестоким будет этот конец для нее самой.
— Ты меня ненавидишь? — Элизабет грустно усмехнулась.
— Нет, — ответила Эмма, ногтем покарябав лакированное дерево. У нее заканчиваются метафоры для описания ее пустых чувств. «Ты же так не напишешь?» — спросила она у меня, когда я увидела ее в самый последний раз. Я ответила, — «Не напишу». Но это была ложь. Все вокруг Эммы было ложью. Она сама была одной большой ложью. — Мне все равно.
— Это хорошо, — надула губы она. Ее лицо было бледным, едва ли не умирающим. В то время, как Эмма уже давно не подавала признаков жизни, Элизабет ещё пыталась, загребая в ладони утекающую, будто бы песок сквозь пальцы, кровь, в которой же и тонула. Отсрочить свою погибель можно, но стоит ли оно того? Все равно, в итоге, мы все будем мертвы. Проблема лишь во времени. Но кто ещё не потерял ему счёт? Сейчас день или ночь? Сейчас пять часов вечера или десять часов утра? Вы думаете, Вы знаете, что часы идут правильно? Ничего нет правильного, даже Вы — неправильные.
И в этом наш самый главный человеческий парадокс: быть неправильным и есть правильно.
— Как думаешь, мои дети будут страдать, что их мама их бросила? — спросила Элизабет. Она положила руку на живот. Он едва заметен, но она и без того чувствует, как внутри бьётся чужое сердце. И это отвратительно.
— Так ты, наконец, стала матерью? — Эмма проследила глазами за чужим, грузно нависнувшим над столешницей, силуэтом. Её рука, распятым пальцами, точно описывает округлый живот. Незаметно, она нащупала свой, выпирающий складками, жирный живот. Тепло пальцев будто бы прожигало ткань платья, оставляя кровавые, припеченные отметины на коже.
— Дважды. А ведь ты говорила обратное. — женщина снова усмехнулась, сжав руку в кулак и со вздохом уткнув его с силой в бедро. — А ты?
— Нет.
— А хотела бы?
— Очень.
— А я — нет.
Они обе замолчали. С их последней встречи прошло пять лет. И, внезапно, поменялось слишком многое. Элизабет видела в Эмме свою Мадонну, она видела в ее живом лице дерзость, в глазах — самую чистую надежду, она видела в ней ту свободу, которой никогда не обладала сама, и что теперь? Девушка, пухлая, розовощекая, в откровенных нарядах и с невероятно хитрым умом превратилась в женщину. Вот только женщиной она стала слишком рано. Слишком рано потеряла свою мать, слишком рано поняла, что такое жизнь, что такое деньги и что такое семья. Она потеряла всех, и так и не обрела хоть одного человека, который бы полюбил ее лишь за то, что она существует. Элизабет купается в любви, но спрашивал ли ее хоть кто-нибудь, а нужна ли она ей? В ее мыслях вновь лишь она одна.
Элизабет больше не видит Джаконды. Она видит женщину, которая не подходит для картин, ее жизнь — это сборник заголовков для вечерней газеты, сплошная роскошь для колонки некролога.
— А ты что чувствовала, когда потеряла мать? — спросила она, зная ответ. И Эмма ответила ей так, как она и ожидала:
— Тебе ли не знать.
— Но что ты чувствуешь сейчас?
— Ничего.
— Но ты ведь хочешь стать матерью. Неужели, ты ничего не помнишь о своей маме?
— А что насчёт тебя?
Вы когда-нибудь возвращались домой? В этом доме горит огонь, а дорогу Вы помните, будто бы за Вами всю жизнь тянулась тонкая ниточка. Это страшно, не так ли? Страшно, потому что этот дом уже пуст, страшно, потому что Вас там никто больше не ждёт, страшно, потому что Вы никогда не хотели туда возвращаться, или страшно, потому что Вы не знаете, как Вас встретят. Но Вы вернулись, верно?
Но, Вы же знаете, что дом — это не только стены, да? Это улица, это город, деревья, картины, музыка, небо. Дом — это не дверь, потолок и пол. Дом — это люди, которые всегда будут тебя ждать и любить.
Для Эммы дом — это мама, брат, и, как бы странно то не было, Дурнова. Мама, которая пожар да ей, пускай и не самую счастливую, жизнь, Дурнова, которая помогла ей ее сохранить и Маренцо, который скрашивал её серый мир своей яркой улыбкой. С каждым из них она прошла свой собственный путь и каждого из них она любила, несмотря на его недостатки и ошибки.
Для Элизабет дом — это запах лаванды, той самой, что росла в поле, мимо которого она изо дня в день проезжала по дороге из дома в институт. Эта та самая лаванда, что росла сиреневыми ветками в просторных полях и пахла так, по-особенному, как раз дом.
Для Артура дом — это Анна. Его высокая, словно сосна, но хрупкая, будто бы цветок, сестра. Которая рассказывала ему самые разные истории, даря свет в полной тьме и которая ждала его дома, несмотря на все те года, которые они провели порознь железной калитки.
Для Дурновой дом — это изумрудные листья, лошади, короткостриженая трава и этот запах свежего сена, сбитого в тугие стога. Пускай, и её жизнь была лишь чередой случайностей и ошибок, тяжёлым грозовым облаком, повисшим над ее головой, солнце никогда не покидало её кожи, согревая свои лучами бледную кожу. Даже никто и не узнал, каков на вкус её мир, ей и не нужно было ничего более свиста соловьев под окном. Наконец она свободна, наконец она дома.
Для Маренцо дом — это цирковая арена и Эмма. Он каждый день был рад дарить облегчение смехом людям, что изо дня в день тянули на себе эту тяжёлую ношу. Они смеялись над ним, над его уродством, но он любил то, что они забывались в этой секундной насмешке и чувствовали себя хоть каплю счастливей, золотом растекаясь в этой суматохе черноты. Эмма была его любимицей, которую он предал, отдавшись минутной симпатии Элизабет. Он никогда себе не простит этого.
Для молодого г-дина Ратто и его дочери Марлы домом была их жена и мать. Как бы странно то ни было, даже ненавидя друг друга, они оба скучали по своему дому. По этой нежной женщине с кудрявыми, темными волосами, медовой кожей и доброй улыбкой. Это был их дом, в который они делали вернуться как можно скорей.
Что же Анна? Её домом была сама жизнь. Все люди, которых она встречала были её сердцем, теплый бриз и шум, разбивающихся волн об скалы был ее музыкой, звон церковных колоколов и крики базара были её воздухом, все краски, что она видела были её глазами, и вся жизнь — была её домом. Иногда его крыша могла протекать, иногда сырели изнутри стены, иногда заводились противные насекомые, но она была счастлива иметь хоть такой дом. И она все ещё счастлива, несмотря на то, что потеряла свой дом. Дорогие ей люди все ещё имеют свою крышу и это для нее главное.
Так что? Вы когда-нибудь возвращались домой? Это пугающе, это волнительно, это чарующе, — не так ли? И нет ничего страшного в том, что у Вас нет этого самого дома. Не все сразу, верно? Совсем скоро Вы встретите того человека, услышите ту песню, полюбите ту книгу. И не важно, семьдесят ли Вам лет или четырнадцать. Совсем скоро Вы найдете свой собственный дом и не раз вернётесь в него, вновь и вновь испытывая эту приятную дрожь в коленях.

























2
Элизабет Вингс умерла в сентябре 1924 года во время родов, оставив жизнь своей дочери, которой она успела дать имя: Эмма. Все трое ее детей были направлены на обучение в православную школу-интернат. Уальд умер от оспы перед своим восемнадцатилетнием в 1941 году, а Оскар погиб на войне в 1945. Эмму в 1946 году забрал к себе на попечение младший брат Элизабет, Джошуа Вингс. Она вышла замуж и переехала в Италию в 1968 году. Прожив хорошую жизнь, она умерла в 2001 году в Вене в окружении своих близких и родных людей.
Эмма Ратто-Шор родила своего третьего сына Филиппа в январе 1927 года, однако тот умер через два дня после рождения. В феврале 1928 она родила своего четвертого ребенка — первую дочь Диану, которая также умерла через два месяца после рождения, подхватив лёгочную инфекцию. В сентябре 1931 года, ее супруг, Кристофер Робин, в возрасте шестидесяти лет был забит до смерти уличными хулиганами по дороге домой. Его кабак, в котором долгое время работала Эмма, достался ей. После смерти мужа девушка перестала за собой ухаживать и начала выпивать. В 1933 году ее насильно заточили в психиатрической лечебнице, где в 1936 году ей сделали лоботомию. Эмма умерла во время пожара в декабре 1942 года, поскольку не смогла выбраться из своей палаты.



















3
Запись от 1 марта 1893 года
Сегодня, 1го марта, рядовой Артур Шор, урожденный 7 августа 1873 года, поступивший на службу 25 декабря 1890 года, около 03:40 ночи, после продолжительной комы скоропостижно скончался от полученных травм, подорвавшись на гранате 12 февраля 1893 года.






Голосование:

Суммарный балл: 0
Проголосовало пользователей: 0

Балл суточного голосования: 0
Проголосовало пользователей: 0

Голосовать могут только зарегистрированные пользователи

Вас также могут заинтересовать работы:



Отзывы:



Нет отзывов

Оставлять отзывы могут только зарегистрированные пользователи
Логин
Пароль

Регистрация
Забыли пароль?


Трибуна сайта

105
ПРИГЛАШАЕМ НА ПРЕМЬЕРУ! С ДНЕМ МАТЕРИ!

Присоединяйтесь 




Наш рупор

 
Оставьте своё объявление, воспользовавшись услугой "Наш рупор"

Присоединяйтесь 







© 2009 - 2022 www.neizvestniy-geniy.ru         Карта сайта

Яндекс.Метрика
Реклама на нашем сайте

Мы в соц. сетях —  ВКонтакте Одноклассники Livejournal

Разработка web-сайта — Веб-студия BondSoft