18 дней

Самое страшное на войне — не грохот и не пули свист
Не крик, не взрыв, не огненный, безжалостный артист
Самое страшное — когда наступает время тишины
И понимаешь: для мира ты больше не нужен. Не нужны
Ведь мы остались одни. Я, Паха, Сёма... и полная тьма
Что стала нашим домом. То ли склеп, то ли тюрьма

Мёртвый скелет из бетона, пепел и серый снег
Мы зашли в подвал дома — укрыться от бабаёг
Удар пришёл без свиста — сломался хребет землИ
Нас просто накрыло. И мы в темноте пропали

Вязкая, чёрная тьма. Рот и глаза в едкой пыли
— Паха... ты тут? — мой голос, будто меня убили
— Я тут Леший!,... мне ноги зажало... —А где Сёма?!
—Сёма в двух метрах, плита ему грудь придавила

Мы ползли к нему на ощупь, в крошке, в его крови
Рвали ногти о камень, спинами упирались в своды
Но тонны не сдвинуть руками, и брата не спасти
В каменном гробу, не вырвать у смерти из пасти


Капает вода... капает вода
Восемнадцать дней — как навсегда
Капает вода... на моих губах
Я всё ещё там. В тех же стенах
Капает вода... капает вода
Сёма молчит. Но я слышу его всегда


Он кричал до крови, потом перешёл на утихающий стон
На вторые сутки шептал: «Мам... воды...» со всех сторон
А мы гладили его холодный лоб в абсолютной тишине
Самое жуткое — быть бессильным в каменной западне

К исходу суток он выдохнул — долго, хрипло,
И наступила та самая тишина, что нас прошибло
—Мы остались вдвоём!... С мёртвым Сёмой рядом
И с мыслью, что нас списали в «двухсотые" скопом


Капает вода... капает вода
Восемнадцать дней — как навсегда
Капает вода... на моих губах
Я всё ещё там. В тех же стенах
Капает вода... капает вода
Сёма молчит. Но я слышу его всегда


Желудок ел поедом сам себя, скручиваясь в ледяной узел
Мы с Пахой прижимались в бреду, чтобы холод не убил
Три батончика. Горсть арахиса, как плесневелая каша
Мы делили по ноготь мизинца. Это была вся еда наша

Мы сосали эти крошки часами, обманывая голодный мозг
Время расплавилось. Подвал — вселенная, мысли как воск
Мы разговаривали с Сёмой. Просили у мёртвого прощенья
И просто ждали, когда остановится сердце. Без напряженья


Восемнадцатый день. Сверху шорох... Крысы?.. Или обман ума?
Тяжёлые шаги по мусору. Наверно сводит уже с ума тишина
Если враг, нам граната вниз. Если свои, и уйдут, умрём от тоски
Выбор между верной смертью и пулей из русской винтовки

Паха нашёл железяку. Бьёт по балке из последних сил
Тюк... Тюк... Тюк
А я пытался крикнуть, но только хрип зверя выходил
Всё замерло. И вдруг сверху голос, пробивший мрак
Эй!... Живые есть?!
Русская речь. Мы обрадовались. Я уткнулся в колени
Слез не было. В организме нет уже воды, как в пустыни


Небо. Свет. Боль в глазах. Нас вытащили из склепа
Мы были похожи на мумий, сошедшие с мёртвого неба
Госпиталь. Капельницы. Белая, злая стерильность
Нас спасли. Заштопали. Но началась новая реальность

Мне дали бульон. Я всё съел. И накрыла паника, страх
Что тарелка пустая, я снова буду голоден, в тех же стенах
Я начал собирать еду. Просто животный, слепой инстинкт
Корки под матрас. сухари в наволочку и сахар как витамин

Врач поднял подушку... А я тихо заплакал. Я будто ослеп
Я просил, как ребёнок: Не забирай... Пожалуйста, хлеб
Мне было стыдно. Но тот подвал, как склеп, не отпускал
Он жил в моих мыслях. Он дышал. Он меня опять держал

Капает вода... капает вода
Восемнадцать дней — как навсегда
Капает вода... на моих губах
Я всё ещё там. В тех же стенах
Капает вода... капает вода
Сёма молчит. Но я слышу его всегда
Всегда! Всегда!

Я до сих пор не могу выкинуть засохший хлеб, даже огрызок
Рука не поднимается, как и у дедов. Я не выкину и крупинок
В каждой куртке, во всех сумках — батончики, как джекпот
Я просыпаюсь по ночам от собственного крика. Липкий пот

Я бегу на кухню. Включаю свет. Открываю холодильник
Еда в нём есть. Я не там... Я не там, где был могильник
Но глубоко внутри, я вместе с Сёмой и Пахой, как тогда
В той замкнутой темноте, где капает с потолка вода

Я буду чувствовать её цементный вкус на губах
До конца своих дней. И чтобы победить этот страх
Я буду жить... За погибших парней... Я буду жить
Их память во мне. И тьма нас, уже не сможет убить