Оля, если техническая возможность существует, то рано или поздно кто-нибудь ею воспользуется. Но как проверишь? Мы со своей стороны поощряем приход на конкурс стихов, а их уход (при условии, что они хорошие) не поощряем. Всегда возможны некоторые исключения. Как в данном случае.
У меня вопрос - вот я тут понаблюдала за проошедшим конкурсом... и у меня возникло ощущение, что технически возможно загружать на конкурс более одной своей публикации с одного аккаунта - я не знаю, как это делается, но вижу по реакции устроителей конкурса, что не возбраняется... Это так?
Юля, не всё так плохо. Ёжик, явно с язвой души и плохими манерами - " Друзья, рад сообщить вам... ", друзья сбросили стих - и полились от него гадости. Так не ведут себя с гостями.
Члены жюри Ферзь - меняет мнение в зависимости от отзывов конкурсантов. Мне первый отзыв написал - неплохо. После того, как я написала отзыв конкурсанту - банально, он прискакал ко мне и переписал отзыв - "боже как банально".
Есть ещё один член , по послужному списку - член всех членов. Так вот ему мои стилистические повторы не понравились, когда я ему указала на его, он ответил, что у него то , не помню дословно, но типа: автором продуманное решение. А я то конечно лохушка, где мне думать, Лол??
Что касается принятых решений, победители:
4,5 место слабые стихи.
Жемчужины:
Уезжаю в себя - бред наркомана или алкоголика.
Побег - банально слаб в смысловом содержании.
Уходит Лев из дома навсегда.
Какое горе!/Это не беда!
Мы по нему немножечко всплакнём
и наваяем опусов о том,
что Лёва не уехал к праотцам,
а врос репьём в зерцала и сердца.
Кустится он сквозь времени стада –
толстой репей, густой, как борода.
Однажды, да нет – не в студёную пору,
А в самый июль, где жара – сущий ад,
Он вышел, а следом упрёки, упрёки
Ему понеслись, но чему-то он рад?
Безумной жаре? Или воле тревожной,
Что объяла за порогом… и в путь
Ушёл он, а в сумке порожней
Лишь ноты свободы, что грезилась, жуть
Музыки, вдруг, зазвучавшей внезапно
Средь сущего ада июльской жары,
Внеслась прямо в душу и стала понятна
Свобода и время темничной поры.
А дальше, а дальше, всё ближе от дома,
Которого нет, да и будет едва ли,
Гитара, как посох, а в роще зелёной,
Вдруг, падают листья – узнали, узнали.
Как славно, маэстро, вальсировать в роще
С берёзой- подругой, но вот зазвучала
Бескрайняя песня, деревья заропщут –
Ушёл без прощанья к концу и началу.
Что посеяли, пожали,
Где тот кол, а где мочало,
Как и с кем начать сначала.
Где колодец, где копытце,
Где плевать, а где напиться,
Когда утро мудренее,
Кто хомут одел на шею,
Где по рылу ряд калашный,
Где искать свой день вчерашний…
Двадцать восьмое. Октябрь уходит.
Поздняя осень в Ясной Поляне.
Что-то сломалось в людской природе,
В мыслях, что стали чужим достоянием.
Тихо, без крика, без слёз, без прощаний,
Не объяснив ни себе, ни отчизне,
Лев отворил тяжёлую дверь…
Просто шагнул за порог без причины,
Канул во мглу, как затравленный зверь.
Это не прихоть, не жажда простора,
Не авантюра седых чудаков.
Это внутри нарастающие стоны
Бывших когда-то спасеньем оков.
Сорок томов – гранитная глыба,
Слава, что стала теснее тюрьмы.
Где же был сделан решающий выбор
Между судьбой и свободой от тьмы?
Конфликты с женою – не просто скандалы,
А битвы двух правд у пустого стола.
Церковь анафему вслед посылала,
Светская власть стороною прошла.
Муки душевные – страшная кара,
Одиночество в доме, где шумно от слуг.
Старость – не отдых, а пепел пожара,
Замкнутый, вывернутый наизнанку круг.
Болезнь подступала незримою тенью,
Давила из жизни, где клетка своя.
Тянула уйти, презрев сожаленье,
Оставив всё то, что звалось колея.
Что нажито потом, любовью, талантом,
Всё бросить: имение, книги, семью...
Ведь дело не в поисках бед или счастья,
А в смертном, последнем, немом «устаю».
Мы все убегаем. Кто раньше, кто позже.
От кресла любимого, вида в окне,
От тех, кто становится слишком похожим
На памятник нашей вчерашней вине.
Уходим из браков, из должностей и судеб,
Из собственной кожи пытаясь сбежать.
Нас внутренний суд никогда не забудет,
Заставив свой личный побег совершать.
Но сколько их было? И сколько их будет,
Тех, кто внезапно рванёт в никуда?
Их тени стоят среди сумрачных будней,
Чужая и общая наша беда.
Они сдают рубеж свой привычный,
Свой дом, покой – всё, что позиция велит.
И каждый шаг их – глубоко трагичный,
Надмирный, личный, вечный гамбит.
ушла в себя вернусь не скоро
прошу за всё меня простить
и срок за стыренное счастье
скостить
накрылась я бетонной крышкой
подальше от пустых бесед
одна варю в тиши полночной
обед
достала из портов вселенной
последний скидочный пельмень
и вкл режим не беспокоить
весь день
IP мой скрыт в кошачьей шерсти
я обнулила даже кэш
сожрав грамматики последний
падеж
малевич смотрит сквозь обои
ни плей ни статусов ни тем
короче удрала из нета
совсем
Приз "Жемчужина конкурса" от автора конкурса Ecce-cor-meum
Слово
Автор - psyche
Я никогда
не говорила тебе "счастливо".
Иногда
это слово произносил ты,
повинуясь
неизвестно какому рандому.
В тот солнечный день
я выходила из дверей случайного
магазина,
и мы встретились взглядом —
как обычно, безумным.
Всё остальное
не умещает моих настроений,
густится,
а значит, не важно.
Уходя,
я обронила тебе
твоё слово,
совершенно случайно,
когда не думаешь,
что сказать.
Это был единственный раз,
когда я это сделала.
С тех пор мы больше не виделись.
Так вышло,
что мы смогли разделить с тобой
только слово —
улыбчивое, невероятное
и
счастливое.
Давайте предположим — не хотел уйти из дома.
Лев был ни тОлстым, ни ТолстЫм, а просто — старым.
В том веке не было смартфонов из которых томно,
писатель бы делился даром. Как и тогда — не даром.
Тот бородатый кот, (Львом наречённый), на мир — вещал.
Вещал посредством слова на тиражной целлюлозе.
Сейчас попроще. Любой котёнок гаджет в лапку взял,
мяУкнул пару раз в экран и в примитивной п(р)озе,
мильоны глаз и смачных фраз в себя впитал.
Но станет ли такой мурлыка глыбой, спустя столетье?
Спросил себя, и тут-же сам себе ответил:
— "В свои полвека, я и сотой доли не сваял".
Уход из прайда, это вовсе не судьба, а догма.
Кто скажет, сколько раз стряхнула нас с себя планета?
Беззубый старый лев, однажды, сам уйдёт из дома.
Вопрос, уйдёт он тОлстым иль ТолстЫм при этом...
Ответа — нет. Спустя сто лет, найдём ответ искомый.
В клетке золотой
Ты живёшь со мной.
Песни мне поёшь
И нектары пьёшь.
Под моим крылом
Лучше всех хором.
Только вдруг – грустишь,
Не поёшь, не спишь,
Крыльями ты бьёшь…
Что случилось? Что ж?
- Милый, всё поймёшь…
Не унять мне дрожь.
В небо я хочу!
Можно, улечу?
В клетке золотой
Пахнет всё тюрьмой.
- Даже и со мной?
- Да, мой дорогой…
Звал меня: «Скорей!»
В небе соловей.
Дверцу отворил
И благословил:
- Воля! Улетай!
Только, пташка, знай:
В клетке золотой
Счастлив был с тобой.
Пташка – сразу в лёт.
В сердце будто лёд.
Опустил я хвост.
Клетка мне – погост.
Превратилось в прах
Золото для птах.
Баран – хвала его рогам,
Мужчиной был больших достоинств,
Он не терпел овечий гам,
Мог быть вождём бараньих воинств.
Но в нём сидел один изъян,
Одна тревожная забота, -
Отнюдь, не то, что он баран,
Да и не новые ворота.
Да что ворота – пустяки,
К воротам нет претензий строгих.
Волнуются здоровяки
О них пусть, те, что из двуногих.
Его же в утреннюю рань
И в ночь, с завидным постоянством
Глодала мысль, - А где ж та грань
Меж тем упорством и упрямством?
Почуяв умственный запор
Души предвидя утомлённость,
Баран желает кончить спор,
Решив ту неопределённость.
И кучерявому мальцу,
Что из сыновнего набора,
Велит любимую овцу
Прислать к нему для разговора.
И говорит ему овца
Без тени ложного притворства,
- Коль для меня твой пот с лица,
Тут, без сомнения, – упорство.
Когда ж ты для других овец
Пыхтишь, клюя на их жеманство,
То здесь ты, батенька, глупец,
И все дела твои – упрямство.
Всё разъяснив ему сполна,
Овца высокого полёта,
Ушла, оставивши овна,
Глядеть на новые ворота.
Мораль проста, - что молодца,
Того что горд и супит бровью,
Возьмёт овца на гоп-ца-ца…
А что ж любовь???
Любовь – любовью…
Посмотрите, друзья, без печали на прах нами хоженных улиц.
Детерменизм бытия был в какой-то момент искорежен:
Судьбы многоцветная нить так забавно свилась и отныне
Там, где средь вас я беспечно ступал, может взору явиться
След от моей колесницы, в которой я - конь и возничий.
Робким младенцем теперь я смотрю на простые казалось бы вещи,
Дотянуться неверной рукою пытаюсь до вящего мира, -
Но бегут от меня без оглядки привычные от роду чувства.
Так бытийствую я - отрешенный, но полный стремленья
С новых строк сочинить недопетую некогда песню:
Пусть звучит ещё в хоре живущих и жаждущих жизни,
Вдохновленных ДиОнисом и Афродитой, Гермесом
Неотвратимо влекомых до самых границ Океана
Путешественников. В пределах же царства Аида
Ничего не найти, пониманью доступного смертных.
А если мыслям своим надлежащее дать направленье,
Станет ясно вполне, что нет ни границ, ни Аида, ни царства.
Только в мгновении данном поистине всё существует.
Что ж не смогло совершиться поныне, тому нет преграды
В сколь угодно далеком грядущем по воле богов состояться.
Совершенному ж в завтрашнем дне не отыщем мы места -
В исчезающем прошлом ему суждено отпечаток оставить.
Так взгляните, друзья, без печали на прах нами хоженных улиц:
Никому из нас знать не дано, чьи следы не увидим мы завтра,
Значит стОит сегодня поднять и бокалы, и чарки, и рюмки во славу
Праздненств новых, что многим из нас предстоят без сомненья.
Я ж несвершенного свет поприветствую Эйсмарха кружкой:
Пусть улыбаются боги - благосклонность их нам пригодится.
Тринидад и Тобаго, Тринидад да Тобаго,
здесь меня не узнает никакая собака.
Я отметил на карте этот маленький остров
и туда попаду, пусть и будет непросто.
Я наймусь рулевым на какой-нибудь танкер,
я привыкну к любой океанской болтанке.
Проходя Тринидад, испарюсь незаметно:
до Тобаго я был, а потом уже – нету.
Окуну в океан обгоревшее пузо,
никому-никому тут не буду обузой.
Поброжу от саванны до залива Чупара,
где нога человека… ну конечно ступала.
Но ступала не так, как ступает по снегу,
а по-южному плавно, с расслабленной негой.
Вот я выйду на берег, и тропической ночью
опущусь на песок, апробируя почву.
Я почувствую мощь и изменчивый норов
в еле видимой мгле океанских просторов.
После долгого бега и мелькания станций
я решу тут зависнуть, захочу здесь остаться.
От народа подальше и к природе поближе
я построю бунгало безо всяких излишеств.
Не заботясь о завтра, заживу бесшабашно,
чтоб от звёздных ночей просто вынесло башню.
Чтоб от южных страстей ошалел с непривычки,
поразившись, как вспыхнет от маленькой спички.
Всё пойдёт, как задумал – спокойно и гладко:
вот мой домик, а в доме моя тринидадка.
Океанский прибой и тепло Тринидада,
рыбный суп и коктейль, ну чего ещё надо?!
Так ведь нет, через годик-другой заскучаю –
и по грязной Москве, и по зимнему чаю,
по бессолнечным дням, по хрущобам и пыли.
И скажу я себе обречённо: «Приплыли…»
Что ж мне, старому пню, не сидится под пальмой?
И заброшу подальше кокосы в запале!
Дом продам, тринидадке махну на прощанье
(как у нас, их разлуками здесь не стращали).
Накуплю сувениров друзьям и знакомым,
чтоб пылились у них по шкафам и балконам.
И со смешанным чувством я сяду на судно
и, качаясь на волнах, отчалю отсюда.
Чтоб когда-нибудь после всё пошло бы сначала,
чтобы снова скучал я по южным причалам,
и опять бы всё бросил и уплыл бы обратно,
превратившись, как раньше, в рулевого-пирата.
…Тринидад и Тобаго, Тринидад да Тобаго,
здесь буквально любая мне знакома собака…
Повседневность неволит. Бедлам следов.
Заступи за них, притворясь изгоем:
неуёмным, лёгким (как ветер из слов),
ускользающим из популяции -
железобетонных, в миллион коек,
где шум от приспевших ругаться в беде,
где время хоронит свои гроссбухи..
Всепогодный приток инкарнации
меня увлекает, выносит к морю,
где, если захочешь, пойдёшь по воде,
берег не помня, не зная разрухи,
все “за” и “против” в себе переспорив.