Астапь ево

Осталось недолго брянчать и карябать,
грунтовые фразы по войлоку вить
и верному быть односердой, двуглавой,
держащей в плену крокодильей любви.

...Набитый шпионами поезд-задрыга,
последних причастий и дел требуха -
и кончена речь, и захлопнута книга.
Оборвана жалкая нить паука.

А как же привольно лобзалось в тенетах,
как шустро и вкрадчиво коготь ласкал!
Заискивал гвалт истеричных левреток
и грезился рай, а не грязный вокзал.

Идиллия, право. Но в сторону пафос.
С терновым венцом не замечен лакей.
Хоронят не идола. Даже не графа.
Хоронят крестьянина с мiром в руке.

Венки сожжены и разглажены складки,
посмертная маска с портрета снята,
приколота роза (о пошлость!) на лацкан
и кем-то напялен нелепый кафтан.

Бежит серпантин телеграфов и хроник
и станция смята толпою зевак...
Но смылся уже нераскаянный ронин.
Осенних чудес опустел зоопарк.

Исчезли смотрители, волки и овцы,
пропали халдеи, пропойцы, хмыри
и дух от сохи в стратосферу унёсся
и некому стало тавриды творить,

брянчать, отскребать, колупать и карябать
и заново приступом брать алфавит.
По небу плывёт и порхает кораблик
и тонет в трёхмачтовой детской любви.