"Пиковая дама" Александра Пушкина: по ту сторону айсберга (Часть 3)

ПРОДОЛЖЕНИЕ. НАЧАЛО ЗДЕСЬ:

ЧАСТЬ 1:
https://www.neizvestniy-geniy.ru/cat/literature/lit/2720228.html?author

ЧАСТЬ 2:
https://www.neizvestniy-geniy.ru/cat/literature/lit/2771629.html?author

ЧАСТЬ 3. ТРОЙКА, СЕМЕРКА, ТУЗ

Возвращаемся к триптиху (зачеркнуто) раскладу Пушкина. Было бы странно, если б заявленная карточная комбинация не продублировалась бы где-то в тексте. И она, конечно, продублировалась. Неоднократно.

Более того, в повести представлена и антитеза / альтернатива данному трехшаговому пути, причем дважды – перед началом Германновского поворота не туда не в ту дверь (зачеркнуто) и в момент его карточного краха. Но об этом будет отдельный разговор, а пока – зашифрованные дубликаты тройки-семерки-туза.

Например, такой: «Представиться ей, подбиться в ее милость, – пожалуй, сделаться ее любовником, но на это требуется время – а ей восемьдесят семь лет, – она может умереть через неделю, —да через два дня!.. Да и самый анекдот?.. Можно ли ему верить?.. Нет! расчёт, умеренность и трудолюбие: вот мои три верные карты, вот что утроит, усемерит мой капитал и доставит мне покой и независимость!». Тут, собственно, явлена и антитеза. Можно было бы привести отрывок покороче, без нее, но она дает дополнительную подсветку.

Итак, что мы видим? Ассоциацию тройки и семерки со смертью. Для начала пару слов о семерке: «Она может умереть через неделю». Уже выяснилось, что средняя карта расклада указывает на жизненный путь выбравшего темную сторону – в промежутке между началом человеческой истории на Земле (грехопадение и изгнание) и уходом в мир иной с посмертным пребыванием там до и после Страшного Суда. Кроме того, говоря о хронотопе, времяпространстве, следует отметить принципиальную важность в библейской нумерологии таких цифр, как 5, 6, 7, 8, и их взаимосвязь (а также противостояние: 5 и 6 vs 7 и 8). Этому аспекту будет уделено отдельное внимание (там и «Маска Красной Смерти» опять всплывет) – равно как и одной особой неделе / седмице в году, в которой не семь дней, а шесть; отсылки к ней в «Пиковой даме» имеются, куда ж без них.

Пока что продолжим разбираться с хронотриадой. В приведенном отрывке сказано, что старуха может умереть через два дня. При простейшем арифметическом подсчете, доступном даже двоишникам, получаем: один, два, смерть. Причем очень плохая смерть. Тут ко всему ранее сказанному и показанному, включая триптих Босха, стоит добавить французскую идиому: «Проклятый, как пиковый туз». Что до отрезков времени – в данном случае это день, – то на рассматриваемом смысловом уровне их не стоит воспринимать буквально, они там – понятие растяжимое, причем в обе стороны, от минуты до веков (что очень активно использует в своих текстах Набоков). Это тоже восходит корнями к Библии, ибо сказано: «У Господа один день, как тысяча лет, и тысяча лет, как один день» (2Пет. 3: 8).

Вот еще один зашифрованный расклад из простых (есть и посложнее, на которые, как говорится, сроду бы не подумали): «Часы пробили первый и второй час утра, – и он услышал дальний стук кареты». Первое, что надо понимать – данное транспортное средство служило не только живым. Обеспеченные граждане вместо обычных дрог использовали в качестве катафалка траурную / погребальную карету. Ее стук в эпизоде назван дальним – это дополнительная подсказка, поскольку отдаленность намекает на иномирие.

Образ дальней страны / страны далече в Библии встречается в нескольких контекстах. «В дальнюю сторону» / «на страну далече» уходит блудный сын (Лк. 15: 13), прихватив свой кусок наследства, и там спускает его на распутную жизнь. Прп. Нил Синайский называет ее также «страной чуждой». Это пространство отчуждения от Бога, где происходит подпадание под власть дьявола и его темных клевретов – они выведены в притче под жителями страны, и ничего не могут предложить «гостю», кроме нищеты, рабства, голода и поддразнивания свиными рожками.
Самым отдаленным от Бога местом является, соответственно, ад.
Что до свиных рожков, то о них имеется пара-тройка любопытных фактов. Во-первых, они сладкие и растут на дереве (рожковое дерево, цератония стручковая, цареградские рожки – семейство Бобовые), а с манящего плода на некоем древе началось то, что описывается в «Пиковой даме». В контексте отступничества эта сладость – подменная, темная, временная и губительная альтернатива утраченному: существует такое понятие, как «рай сладости». В притче показано, что богоотступник, растративший ресурс, данный ему Творцом, лишается даже этого ложного утешения: «И он рад был наполнить чрево свое рожками, которые ели свиньи, но никто не давал ему» (Лк. 15: 16). Самый яркий и, пожалуй, трагичный пример этого – наркомания. Сначала зависимый употребляет ради кайфа, а впоследствии – только чтобы снять ломку (об удовольствии речи уже не идет от слова совсем), и не всегда у него находятся средства на новый укол. И убить он может за дозу, не то что обокрасть.

Тут самое время вспомнить о Германне: «Он сидит в Обуховской больнице в 17-м нумере, не отвечает ни на какие вопросы и бормочет необыкновенно скоро: “Тройка, семерка, туз! Тройка, семерка, дама!..”». Это – его свиные рожки, эквивалент запретного плода, которые теперь недоступны, но неустанно маячат в сознании, удерживая его в плену. Германна, помнится, богатство влекло – вот еще один интересный факт о свиных рожках: их семена использовались как эталон веса в античном мире. Рожок по-гречески – κεράτιον, и он него произошло слово «карат». Ну и раз названы они свиными, то и про свинью-копилку стоит вспомнить – золотому тельцу как символу по эффектности она уступает, но суть близка.

В Библии свиньи одобрением не пользуются – в ветхозаветные времена они считались нечистыми животными и ассоциировались с языческим миром, включая камлания ложным богам / демонам. Данные звери упоминаются в контексте богохульства, осквернения святынь, вероотступничества и кровавых гонений: «Царь [Антиох – В. Л.] послал через вестников грамоты в Иерусалим и в города Иудейские, чтобы они следовали узаконениям, чужим для сей земли, и чтобы не допускались всесожжения и жертвоприношения, и возлияние в святилище, чтобы ругались над субботами и праздниками и оскверняли святилище и святых, чтобы строили жертвенники, храмы и капища идольские, и приносили в жертву свиные мяса и скотов нечистых, и оставляли сыновей своих необрезанными, и оскверняли души их всякою нечистотою и мерзостью, для того, чтобы забыли закон и изменили все постановления. А если кто не сделает по слову царя, да будет предан смерти» (1Мак. 1: 44-50). Немножко напоминает события первой трети двадцатого века в некоем православном государстве. (О чем в «Пиковой даме» мерцают невольные пророчества, а их продолжение последует в «Знаках и символах» Набокова).

В Новом Завете образ свиньи обретает дополнительные грани, в рамках того же дискурса. Там они прежде всего – объекты вселения бесов и самоубийцы в земле Гадаринской, а также те, перед кем, как и перед псами, не стоит метать бисер / жемчуг, ибо не то, что не оценят, а еще и растерзать могут. С псами их роднит и склонность возвращаться к нечестивым делам – во втором послании апостола Петра сказано о «сынах проклятия» и «рабах тления»: «Лучше бы им не познать пути правды, нежели, познав, возвратиться назад от преданной им святой заповеди. Но с ними случается по верной пословице: пес возвращается на свою блевотину, и: вымытая свинья идет валяться в грязи» (2Пет. 2: 21-22).

Любопытная деталь – именно гадаринский эпизод (а также отрывок из пушкинского стихотворения «Бесы») Федор Михайлович разместил в качестве эпиграфа к одному своему роману, тоже пророческому: «Тут на горе паслось большое стадо свиней, и они просили Его, чтобы позволил им войти в них. Он позволил им. Бесы, вышедши из человека, вошли в свиней; и бросилось стадо с крутизны в озеро и потонуло. Пастухи, увидя случившееся, побежали и рассказали в городе и по деревням. И вышли жители смотреть случившееся и, пришедши к Иисусу, нашли человека, из которого вышли бесы, сидящего у ног Иисусовых, одетого и в здравом уме, и ужаснулись. Видевшие же рассказали им, как исцелился бесновавшийся» (Лк. 8: 32-36). Впоследствии эта линия была явлена, в частности, в стихотворении Максимилиана Волошина «Петроград» (1917): «Как злой шаман, гася сознанье / Под бубна мерное бряцанье / И опоражнивая дух, / Распахивает дверь разрух – / И духи мерзости и блуда / Стремглав кидаются на зов, / Вопя на сотни голосов, / Творя бессмысленные чуда, – / И враг, что друг, и друг, что враг, / Меречат и двоятся… – так, / Сквозь пустоту державной воли, / Когда-то собранной Петром, / Вся нежить хлынула в сей дом / И на зияющем престоле, / Над зыбким мороком болот / Бесовский правит хоровод. / Народ, безумием объятый, / О камни бьется головой / И узы рвет, как бесноватый… / Да не смутится сей игрой / Строитель внутреннего Града – / Те бесы шумны и быстры: / Они вошли в свиное стадо / И в бездну ринутся с горы». Упомянутое ранее стихотворение Владимира Набокова «Петербург» (1922) стало своего рода откликом на волошинский текст – совпадают не только название и проблематика, но и стихотворный размер: «Он на трясине был построен / средь бури творческих времен: / он вырос – холоден и строен, / под вопли нищих похорон. // Он сонным грезам предавался, / но под гранитною пятой / до срока тайного скрывался / мир целый, – мстительно-живой. // Дышал он смертною отравой, / весь беззаконных полон сил. / А этот город величавый / главу так гордо возносил. // И оснеженный, в дымке синей / однажды спал он, – недвижим, / как что-то в сумрачной трясине / внезапно вздрогнуло под ним. // И все кругом затрепетало, / и стоглагольный грянул зов: / раскрывшись, бездна отдавала / зaвopoженныx мертвецов. // И пошатнулся всадник медный, / и помрачился свод небес, / и раздавался крик победный: / “Да здравствует болотный бес”». Различие тоже есть: Волошин делает акцент на соблазнителях, а Набоков – на ответственности соблазняемого и пороках города-на-костях, позволивших «миру мстительно-живому» устроить болотный карнавал-на-крови. И волошинского оптимизма в финале нет – автор «Петербурга» понимает, что это надолго. Через семь лет Владимир Владимирович, создаст, как уже говорилось, прозаическую версию, она же – о-очень развернутый комментарий: «Защиту Лужина». Там революция будет осмыслена как очередное в мировой истории вкушение запретного плода (с неоднократной зашифровкой «Воза сена», разумеется).

Кстати, «Воз сена». И тема блудного сына – к которой пора вернуться. В евангельской притче был хэппи-энд, сын одумался и возвратился к отцу. Но так бывает не всегда. Далеко не всегда. На внешних створках триптиха Босха изображен другой блудный сын – не вернувшийся. Это нищий (коленка драная) худой странник с большим коробом за спиной, бредущий среди унылого ландшафта падшего мира сего: впереди – убогий треснутый мостик скорее над болотом, чем над рекой, сбоку – груда костей, возможно, не только звериных, с другой стороны – проявления темных Эроса и Танатоса: пляшущие под волынку пастух и пастушка на одной створке (сластолюбие во времена Босха называли «музыкой плоти»), грабители, привязавшие жертву к дереву – на второй. (Кстати, привязанность к дереву можно трактовать и аллегорически – духовная зависимость от потребления всё новых и новых запретных плодов: Адам и Ева в Эдеме преступили заповедь единожды, а их потомки на прОклятой Земле делают это с незавидной регулярностью). Вдали, на некотором возвышении, красуется виселица. Помимо предупреждения о казни за беззаконие, – намек не на Иуду ли? Отсылка к светлой стороне тоже есть – над головой сидящего у дерева крестьянина-волынщика расположен приделанный к стволу маленький алтарь с распятием. Но на него никто не смотрит – все отвернулись от Бога, включая странника, чье духовное состояние показано и через одежду: она ветхая, рваная, что символизирует обветшалость души от грехов, и безрадостных цветов – серая и черная. Черен также головной убор путника, что может символизировать захваченность разума тьмой. (Стоит вспомнить, что этот колоратив имеет особое значение в «Пиковой даме», и мы к нему еще вернемся, поскольку разобрали не все смысловые грани). Гражданин с полотна Босха именуется Коробейником (так названа и эта часть триптиха, второе название – «Путник»), что подчеркивает его материалистичную устремленность. Он бы тоже хотел побольше золотистого сена в коробочку, да кто ж даст. Одновременно выглядит он как брат-близнец персонажа картины Босха «Блудный сын». Найди десять отличий, что называется. Ну, отличий там при желании можно найти и побольше, но все они будут несущественными. А вот сходства – да. Даже коробок у него похожий за спиной и злая собачка рядом, про малоприятный пейзаж не говорю. Поэтому Коробейника именуют еще и Блудным сыном. Только, повторюсь, это сын, не вернувшийся к Отцу.

Можно ли данное полотно (оба) считать духовным зеркалом Германна, его портретом-дориана-грэя? А как же. Набоков и вовсе их соединил, хотя и не в одной фразе. В упомянутом ранее произведении в сцене у портного (тут привет «Шинели») Лужин в какой-то момент предстает «распределенным в трюмо по частям, по разрезам, словно для наглядного обучения». (Последняя фраза – намек на жанр нравоучительного романа). Трюмо, тройное зеркало, выглядит как трехстворчатый складень, а триптих Босха, будучи развернутым, являет Коробейника / Блудного сына распределенным по частям (даже разделение между двумя створками проходит ровно по нему). Он несет в себе библейскую историю той части человечества, что выбрала служение злу. При чем здесь «Пиковая дама»? Ну так ранее отмечалось, что у переутомленного Лужина был «профиль обрюзгшего Наполеона», а у Германна – «профиль Наполеона и душа Мефистофеля» (что на лужинскую душу кагбэ намекает тоже). Обрюзгший – поправка на вырождение (это отдельная большая тема).

Теперь пора вернуться к пушкинской триаде. Напомню две ее версии, рассмотренные выше: «Она может умереть через неделю, – да через два дня!..»; «Часы пробили первый и второй час утра, – и он услышал дальний стук кареты». И четыре первоначальные: 1) тройка червей – семерка – туз пик; 2) тройка червей – семерка – дама пик; 3) стройная девушка – без пяти минут семь – пузатый мужчина; 4) пышный грандифлор – готические ворота – огромный паук. Это всё слои одного пирога, усиливающие и объясняющие друг друга. Добавим еще.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

Кандидат филологических наук Виктория Лебедева