Главы 1-4. Блюз шарманки и барабанов судьбы

Памяти Алексея Толстого,
где бы он ни был…

БЛЮЗ ШАРМАНКИ И БАРАБАНОВ СУДЬБЫ
или
СНОВА ЗОЛОТОЙ КЛЮЧИК, НЕСКОЛЬКО ЛЕТ СПУСТЯ
***

…А роза упала на лапу Азора…

Пролог.

… Занавес поднимался и опускался. Цветы летели на сцену, как конфетти из новогодней хлопушки. Зрители были в восторге. А за кулисами… за кулисами уставшие и привычно голодные актеры так же привычно проклинали сырую и не по сезону холодную погоду, мрачно шутили и рассказывали анекдоты о Поле Чудес…
… На Поле Чудес в эту пятницу, последнюю в месяце, было не протолкнуться. Жители города во главе с губернатором в окружении полицейских в парадных ошейниках группами по двое – трое и целыми компаниями дефилировали взад и вперед, упрямо не замечая грязь, налипавшую на банкетные туфли и спущенные (у женщин - по причине теплого вечера и возможности продемонстрировать различной вольности декольте) до земли накидки.
Ждали начала Игры. Ведущий реалити-шоу, непревзойденный импровизатор и ответственный секретарь партии социальной экологии Дуремар, что-то настойчиво втолковывал обер-полицмейстеру, вольготно расположившему на низеньком столике жюри свой необъятный зад в форменных штанах с лампасами и бубенчиками. Помимо организации игры, Дуремар в последнее время прославился произнесённым как-то раз за обильным столом лозунгом, который, вообще-то, был сказан как очередной тост: «За чистоту экологических нищ!». Тем не менее, лозунг был быстро взят на вооружение полицией и миграционной службой. Оказался, как говорится, к месту… Но это другая тема, и мы отвлеклись, а, между тем, близилась полночь. Ставки возрастали. Участники Игры, отделенные от прочей публики барьером из воткнутых в землю штыковых лопат, нервно переговаривались, время от времени бросая взгляды на расположенное в отдалении брезентовое полотнище с нарисованным на нём полосатым шлагбаумом перед входом в большую каркасную палатку, декорированную гирляндами разноцветных лампочек. Лампочки, временами вспыхивая, озаряли надпись, сделанную разного размера корявыми буквами: «Оставь надежду, всяк сюда входящий. Получишь на выходе».
Буратино, растолкав локтями игроков, месящих ногами грязь у частокола из отполированных черенков, взглянул на палатку, потом на луну, потом – на вытащенные из кармана обрезанных джинсов часы «Breitlink» без браслета и с обломанным ушком, и проорал в разверзшееся пространство, наполненное дёргающимися тенями: «Пора! Не хрен коту яйца…» - остальная часть фразы потонула в обвальном хрипе включённого мегафона:
- Господа участники! Зрители! Гости! Дорогой губернатор! Мы начинаем!!! Участникам приготовиться! Зелёная ракета означает начало Игры!! На старт!!!
Ждать, правда, пришлось ещё минут пять: не могли найти спички. Потом ракета цвиркнула по тёмному низкому небу и взорвалась зелёными искрами…

1.
… Карлотино Маль-арт-Пьеро (Карлото – в обиходе) считался сыном Мальвины и Пьеро, в чём, конечно, и не должно было возникать никаких сомнений у любого, кто хоть раз взглянул на его острый вытянутый вперёд нос. Рождённый в гастрольной поездке, в раскачивающемся по ухабам фургончике труппы театра, он принял это как должное, и рос в мире закулисья и уезженных дорог, придорожных харчевен и ярморочных площадей, не зная другого и не испытывая сожаления о том, чего не знал. Мир был тесен, обжит и знаком каждым своим закоулком, каждой разбитой колеёй, каждым голосом, выводящим с похмелья песню о юной любви и чистых сердцах.
Воспитывали Карлото все – и никто. Пока был жив папа Карло, они много времени проводили вместе. Потом папа Карло простудился, долго лежал, кашляя, и всё просил, чтобы принесли его старую шарманку. Потом папы Карло не стало. Потом не стало и театра. Так получилось, что в суматохе все про всё забыли. В том числе и про то, что надо платить налоги. Этим обычно занимался сам Карло, да и по документам директором и владельцем театра числился он. Так что, когда подошло время платить, вдруг оказалось, что платить-то нечем.
Буратино, взявший на себя после похорон право считаться главой труппы (против чего никто и не возражал, потому что, честно говоря, всем было «по-барабану»), вначале особо озабочен не был: дело-то житейское. Но дело упрямо не хотело соответствовать данному определению и норовило перерасти в дело совсем иного свойства.
Тогда Буратино решился на крайний шаг: он договорился о залоге помещения и оборудования того театра, вход в который открывался из старой каморки папы Карло. Того самого, что дал всему начало, а теперь снова был заброшен. Вход в него, как и прежде, был занавешен тем же старым холстом, изображавшим очаг с варящейся в котелке похлёбкой. По сути, всё это не имело большого значения: театр давно уже стал разъездным, и спектакли шли где угодно, но только не там, где когда-то всё начиналось. Но вот то, что произошло, когда дошло до дела, стало для Буратино ударом, от которого он, даже спустя время, так и не сумел полностью оправиться…

… С Буратино отношения у Карлото всегда были непростыми. Когда он подрос и начал понимать, что вокруг, кроме мамы и дедушки Карло, есть и другие люди, которых не очень сильно заботит: ел он, или ещё нет, или что очень жалко упавшего в лужу синего с красным тряпичного клоуна, подаренного только вчера – ему не раз доводилось слышать о приключениях этого тощего человечка. Больше, честно говоря, похожего на палку, к которой приделали ради смеха руки и ноги, и вырядили почему-то в одежду, делающую его ещё более нелепым. Всегда суетящегося и бегающего туда-сюда, вечно чем-то озабоченного. Потом, пару раз, он попадал, что говорится, «под горячую руку», и воспоминания не были особо приятными. Правда, был один случай, который мог бы и забыться, но почему-то засел в памяти, как завалявшаяся в подкладке иголка от новогодней ёлки: что там колется – непонятно, но избавиться не удаётся.
Было это как-то раз ранним утром, на большой, ещё не проснувшейся ярмарке, где труппа ждала разрешения от местных властей, чтобы повеселить приходящий в себя с похмелья ярмарочный люд. Карлото сидел, расслабившись и прикрыв глаза, у колеса повозки, на траве, вспыхивавшей в лучах поднимающегося солнца россыпями капелек росы. Текущие размышления были сосредоточены на дилемме: стоит ли ему забраться вовнутрь и поспать, или лучше всё же сбегать к колодцу, где сейчас на мангале, притащенном из фургона, в котором ехали главные артисты и их главные сопровождающие, уже готовился ранний завтрак. Доносившийся запах, по крайней мере, говорил в пользу второго решения. Размышления прервал неожиданный щелчок по кончику носа, выставленного навстречу лёгкому ветерку, несущему завораживающие воображение ароматы.
Карлото сказал: «Ой!», и открыл глаза. Обидчиком оказался тот самый дядя Буратино, которого взрослые за глаза называли «Дыроколом», «Ключником», а иногда даже «Обструганной растопкой». В глаза, правда, говорилось совсем другое.
И вот теперь этот неприятный тип, выряженный, словно огородное пугало, в чёрные кожаные штаны, красную майку с надписью «In memory of our meeting» и покрытую заклёпками «косуху», распяливший от уха до уха свой рот, стоял над Карлото и явно чего-то ждал. Так и не дождавшись, он, в два приёма сложил свои широко расставленные ноги, и уселся рядом. Потом, положив жёсткую ладонь на шею Карлото, сказал:
- Малец, тебе сегодня ведь пять лет стукнуло, так?
Карлото честно попытался вспомнить, но, ничего не вспомнив, тем не менее, утвердительно кивнул головой.
- Да-а, время летит, - Буратино пошарил в нагрудном кармане и, вытащив оттуда что-то, блеснувшее неожиданной яркой искоркой, продолжил:
- Возьми вот, – на тонком чёрном шёлковом шнурке раскачивался маленький, с ноготь мизинца, золотой ключик.
- Носи, и никогда не снимай. Будет время… Да, будет время, и я тебе подарю большой! – и, откинувшись на ступицу колеса, он рассмеялся неожиданно звонко и чисто, спугнув сидящего на ободе воробья, давно уже с интересом наблюдавшего за копошением в траве какой-то букашки. Потом снова в два приёма подобрал под себя ноги, неожиданно резко выпрямил их, и, широко шагая, направился к колодцу.
- Маму поцелуй! – донеслось уже издали.

… Маму Карлото любил. Она была ласковая, тёплая, очень красивая и хорошо пахла. В первый год его жизни они не расставались совсем, а если и расставались, то не больше, чем на минуту. Во второй год – уже на две минуты. А потом - рядом, большей частью, был папа Карло. Маме приходилось много работать: репетиции, разучивание новых ролей, и выступления. На сценах разных театров, понатыканных повсюду, как грибы после дождя, на разных площадях и площадках, в придорожных харчевнях (когда дела шли неважно), в домах любителей театра и вообще… любителей. Всё чаще и чаще Карлото видел её усталой, раздражённой, а порой – и пьяной. Но его она любила. Только на это чем дальше – тем меньше оставалось времени, а иногда и просто забывалось…
А вот Пьеро Карлото практически не знал и не помнил. После его рождения Пьеро, видимо от радости, ушёл в запой. Причём такой, какой бывает чаще, когда человек пытается залить самоё чёрное горе. Попытки окружающих помочь ни к чему не приводили: Пьеро не слушал ни Мальвину, ни Папу Карло, а после разговора с Буратино, однажды пытался поджечь фургон с реквизитом. Постепенно от него все отвернулись, и участие он находил только в старом блохастом Артемоне, с которым часто сидел вечерами, тоскливо скуля на Луну. Но Луна бывает не всегда, и однажды утром проснувшиеся артисты нашли на берегу пруда с лягушками только колпак Пьеро. Самого его так и не нашли.

…А время шло. И дошло, наконец, до той самой точки, момента, столба с указателем поворота, откуда, собственно, и начались события, о которых мы сейчас говорим…
Если вернуться немного назад, то станет ясно, что всё началось после ухода Папы Карло. Хотя – кто знает? Может, гораздо раньше, а, может, ещё и не начиналось, и мы успели к первому акту пьесы, и занавес только поднимается…

2.
… Был дождь. Не шёл, а именно – был. Смешавшийся с ветром в какую-то единую мокрую массу, которая валилась на голову сверху, или вдруг била с размаху с неожиданной стороны, покрывая всё влажной пеленой. Сложив большой чёрный зонт и стряхнув с него брызги в лужу, удерживаемую плотиной кирпичного бордюрчика перед ступеньками, ведущими вниз, к двери в каморку, Буратино сразу перепрыгнул их (всего-то три), и, достав из кармана ключ, начал возиться с замком. Потом дёрнул щеколду, откинул в сторону занесённую сюда непогодой сломанную ветку, и распахнул дверь. Внутри было темно и сыро, пахло плесенью и мышиным помётом. Засветив припасённый фонарь, он осторожно спустился ещё на две ступеньки и поставил фонарь в нишу маленького окна у входной двери, давно уже не отличающегося по виду от стен, серого, покрытого пылью и паутиной.
Потом опустился на колени и, согнувшись, запустил руку в щель, скрытую тенью от ступеньки на месте выкрошившегося от времени камня. Всунув её по локоть, он долго шарил там. Потом почти лёг на пол, опершись ладонью другой руки о холодные влажные плиты, и снова полез расцарапанными пальцами в осыпающуюся мелким острым щебнем темноту. Потом вытащил руку, некоторое время с удивлением её рассматривал, потом взял из ниши фонарь, поставил его перед щелью, и, выгнувшись коромыслом, всунул туда свой нос, стараясь разглядеть, что позволял видеть проникающий свет. Не увидев ничего, на что стоило бы смотреть, он сел на пол и вновь запустил под ступеньку начавшие вдруг дрожать пальцы. В этом положении он находился довольно долго. Затем вытащил руку, вытер её об перемазанные и без того уже штаны, сел, скрестив ноги, посидел немного, слегка раскачиваясь, и тихонько завыл…

…Официальная версия звучала так: во время суеты, связанной с проводами Папы Карло, кто-то, подсуетившись, выкрал Золотой Ключик. Так что теперь в карстовую пещеру, где находилось всё оборудование, реквизит и многое другое, до разбора чего так и не дошли руки (времени не хватало), и вход в которую был из папыкарлиной каморки, попасть было никак невозможно. Потому что просто сломать дверь было нельзя: если бы дверь открылась не естественным образом (т.е., не при помощи ключа), то сработала бы сложная и никем не изученная система защиты от постороннего проникновения. А уже это, в свою очередь, привело бы к банальному обвалу скальных, сланцевых и прочих пород и к подъёму грунтовых вод до уровня, представляющего угрозу сельскому хозяйству всей прилегающей территории. Что, конечно, никому не было нужно.
А то, что именно так всё и произойдёт, подтверждалось документами, представленными на суде по делу о банкротстве театра «Молния» Говорящим Сверчком, как оказалось - поверенным в делах безвременно ушедшего Папы Карло, унёсшего с собой, выходит, не одну тайну.
Впрочем, дело быстро свернули. Обанкротившийся театр ушёл с молотка. Причём, новым владельцем бренда, четырёх фургонов, двух открытых повозок, декораций и разборной сцены стал не кто иной, как старый знакомый К. Барабас, изменивший, правда, за последнее время свой имидж, причём, весьма радикально. Он не только сбрил бороду, но и вообще обрил все волосы: на голове, на руках и ногах, и даже на груди и спине. Поменял он, впрочем, не только имидж, но и покровителей, и род занятий: до закончившихся для него удачно (а кто бы сомневался?) торгов, он возглавлял службу охраны одного банка и двух весьма влиятельных персон. Вместо плётки он теперь носил под полой хорошо отглаженного пиджака нунчаки, отделанные пластинками из черепахового панциря, а где он достал подобное украшение – никто не спрашивал.
Артистам был предоставлен (в соответствии с новыми веяниями в политике) выбор: либо катиться к чёртовой матери, либо идти по контракту к чёртовой бабушке – именно так в театральных кругах называли режиссёра, который (которая) был приглашён на должность художественного руководителя, и уже, по слухам, дал (дала) своё согласие.
Ещё через несколько дней на дверях суда и на одном из фургонов был вывешен список,
где в алфавитном порядке были поименованы те артисты и работники сцены, которые в чём-то подходили чёртовой бабушке, и могли уже не сильно переживать относительно трудоустройства. Надо ли говорить, что имени Буратино там не было?

3.
…Зимой в каморке было холодно. Со всем прочим Карлото освоился быстро, а вот к холоду привыкнуть не мог. Особенно по утрам, когда после яркого сна - а снились ему всегда только приятные и тёплые вещи: играющие котята, берег моря под пальмами, залитый солнцем, вязаные шерстяные чулки в белую, красную и жёлтую полоску – холод сырой холодной змеёй заползал под дырявое одеяло. И тогда он жалел себя. И ещё жалел, что прошлое, даже такое недавнее, как у него, переделать нельзя…

…Карлото сидел на диване. Точнее – на том, что осталось от почтенного изделия старых мастеров, к созданию которого, по слухам, приложил руку сам Джузеппе Сизый Нос, тот самый, в мастерской которого и объявилось впервые говорящее полено, подаренное вслед за тем старому шарманщику. Буратино, по крайней мере, любил, то ли в шутку, то ли серьёзно, говорить: «Вы там поаккуратней на диване толкитесь: его каркас – моё родовое гнездо.» Хотя, возможно, он имел в виду совсем другое.
Так или иначе, но диван много лет был неотъемлемым атрибутом фургона, где находились и костюмерная, и гримёрная, и канцелярия этого театра на колёсах. Заодно он служил местом переговоров, а так же тайных встреч и свиданий, а случалось, выступал в роли реквизита в некоторых спектаклях.
Теперь же его шёлковая и некогда зелёная с золотом обивка давно выцвела и истёрлась, а в самом удобном для сидения месте торчали, прорвавшие её, пружины.
- Карлото, солнышко моё, - Мальвина сделала шаг к дивану и, опустив на мгновенье голову, коснулась приоткрытыми губами сцепленных на груди пальцев, уронив на лицо завитые локоны своих чудных волос, - ты сейчас послушай меня не перебивая: мне трудно это говорить, но так надо.
- Хорошо, мам! – сложив руки на коленях и подавшись чуть вперёд, Карлото всем своим видом изображал внимание.
- Видишь, дело в том, что меня оставляют в театре: им нужна главная героиня. Но ты, - синие локоны пришли в движение, качнувшись из стороны в сторону, - со мной остаться не сможешь. Они поставили в контракте условие, что актёр должен быть совершенно свободен и ни от чего не зависеть… А я, я без театра – ничто. Он – вся моя жизнь. Что же мне делать, что мне делать, господи? Ты хоть немного понимаешь меня?! - Она сделала порывистое движение и опустилась на диван, разметав по сидению синие волнистые складки своего любимого вечернего платья, где кружева были как белые клочья пены на гребнях волн.
Карлото сидел не двигаясь, не поднимая головы. Какие-то мысли появлялись и исчезали, но на мир вдруг опустилась туманная завеса, из-за которой, казалось - с запозданием, долетали обрывки ничего не значащих и сказанных непонятно кем и кому слов:
- Глупыш! Я люблю тебя! Мы всегда будем вместе, только надо немного подождать. Придётся потерпеть. Но я тебя не оставлю! Ты поживёшь какое-то время без меня, у моей двоюродной сестры, я с нею уже говорила… А позже всё наладится… Ты ведь не обижаешься? Ты любишь меня по-прежнему?..
Мотнув головой, Карлото вынырнул вдруг из залившего всё вокруг тумана, и, внезапно ощутив себя большим, умным и сильным, взял в ладони руки Мальвины, которыми она нервно теребила подол платья, и сказал, как ему казалось, очень чётко и твёрдо:
- Не волнуйся, мама, всё нормально. Я понимаю. Только я не поеду к твоей сестре, я останусь здесь: вчера дядя Буратино говорил, что если кому не найдётся места, он может остаться жить у него, в каморке. Я останусь. А вдруг Буратино найдёт ещё раз золотой ключик? Тогда я могу стать помощником режиссёра, и буду ставить для тебя новые спектакли.
Мальвина выпрямилась и, проведя ладонью по лицу, довольно долго сидела молча, без единого движения, не слышно было даже дыхания.
- Пусть так, - сказала она какое-то время спустя, - может быть… Я поговорю с Буратино, а потом мы всё решим.

4.
…Ветер отшвырнул входную дверь на косяк, и она обиженно заскрипела, пропуская вовнутрь окутанного водяной пылью и клетчатым шерстяным пледом, со съехавшим на глаза колпаком, Буратино с сумкой на плече, прижимающего к груди блестящую мокрыми потёками шарманку.
- Эй, почему печка до сих пор не топлена? – спустившись со ступенек и поставив шарманку в угол, Буратино уставился немигающими глазами на заспанную рожицу Карлото, высунувшуюся из-под одеяла. – Я уже на двух вокзалах отработал, а ты всё дрыхнешь! Чтобы через минуту всё было тепло и красиво! Давай, давай: я завтрак принёс!
- Так нету дров же, - Карлото спустил ноги с кушетки, но сбрасывать с себя одеяло не спешил, - вчера ещё закончились.
- Дрова заканчиваются, а возможности мышления и находчивости беспредельны, - Буратино, прыгая на одной ноге, пытался стряхнуть с другой насквозь промокший башмак, - посмотри за дверью!
За дверью действительно оказалась довольно большая, завёрнутая в промокшие тряпки и перевязанная верёвками, картонная коробка. Пыхтя и оскальзываясь на мокрых ступенях, Карлото с трудом (и как это Буратино умудрился один допереть её сюда?) втащил коробку вовнутрь помещения и откантовал её ближе к приобретённой недавно по случаю (на свалке) железной проржавевшей печке.
- Ну, чего ждёшь? – Буратино подошёл к коробке и принялся распутывать разнообразные узлы, стягивающие порванную во многих местах картонную поверхность во что-то годное для транспортировки. Внезапно одна из стенок разошлась под давлением содержимого, и оно колышущейся грудой вывалилось на пол. Книги, папки с тесёмочными завязками, стопки бумаг, тут же рассыпавшиеся белыми веерами…
- Что это? – Карлото нагнулся и поднял один лист. По его поверхности бежали выцветшие чернильные строчки. Бросились в глаза несколько, обведённые жирной неровной рамкой с нарисованным внизу унылым профилем:
«…Коль ищешь – значит, ты живёшь.
Но вот готов ли ты принять,
Что обрести, возможно, сможешь?
Коль этим ты не преумножишь
Богатства своего?
Коль, может, не дано понять
Открытого сокровища?»
- Дай-ка! – Буратино взял лист из его пальцев, поднёс к глазам и отбросил на кучу других бумаг.
- Не только мы попали под обвал, а грохнуться с высоты ещё хуже, чем упасть, споткнувшись, - довольно туманно выразился он и продолжил, нагнувшись и перебирая высыпавшиеся из коробки книги и стянутые верёвочками папки и пачки бумаг. – Сегодня банкротили «Вечернюю звезду». Вот уж чего я и предположить никогда не мог. Однако, свершилось же!.. Сам чёрт не разберёт, что тут понамешано, - он пнул ногой, выпрямившись, стопку рассыпавшихся листков и, повернувшись, направился к столу.
Название «Вечерняя звезда» на протяжении, уж и не вспомнить – скольких лет, носил главный городской театр, бывший до последнего времени визитной карточкой города. Что могло случиться с этим колоссом, не раз перекрывавшим дорогу их «Молнии», и работавшим постоянно в режиме аншлага, Карлото представить не мог. Что он и сказал тут же, по простоте душевной.
Буратино, развалившись на хромой деревянной скамье и задрав грязные ноги на стол, только усмехнулся.
- А ты слышал, что наш мэр опять попался на взятке? – доверительно спросил он. – Так вот, на этот раз отмазаться у него не совсем вышло. А городской совет, по слухам, уже ищет преемника. А главный режиссёр «Вечерней Звезды» - зять нынешнего мэра. Уходит главный герой – значит, пора менять декорацию. Ты, светлое будущее подмосток! Ухватил ты суть? Учись режиссуре у жизни!
Карлото промолчал. Понял он не всё, но то, что понял, отбило желание продолжать разговор.
Чуть позже, Буратино вновь заговорил, уже в другом тоне:
- Так вот: сегодня там, у «Звезды», прямо под дождь выволакивали реквизит и много ещё чего… Эту коробку я случайно зацепил, потому что она валялась в стороне и до неё никому не было дела. Подумал: скорее всего, из канцелярии. Ну, значит, сгодится для поднятия температуры на градус-другой. Потому как бумага – те же дрова, только пристроенные на другую должность. Однако ошибся… тут, видно, сценарный архив. Это ведь жечь – рука не поднимется. А, ладно! Доставай из сумки помидоры, там ещё кусок сыра должен быть… и зелёный лук… Перебьёмся сегодня без чая, не впервой!
…День продолжался, и был он, наверное, всё же хорошим, а помидоры - сладкими и сочными. Но таких дней было не так уж много.
Обычно Буратино возвращался домой мрачным, сам не начинал никаких разговоров, и игнорировал любые, заданные ему, вопросы. Дела шли неважно, или, попросту, скверно. Выручки от игры на шарманке, прочтения перед собравшейся публикой монологов или стояния на голове во время произнесения особенно понравившихся зрителям реплик на бис хватало только на ранний завтрак и поздний ужин, и то, если не считать их за одну порцию, разделенную на два приёма, а было-то именно так. Карлото не раз пытался найти хоть какое-нибудь занятие, позволившее ему перестать ощущать себя бесполезной вещью, обузой, но все попытки были тщетны. Он был бы рад любой работе, даже самой тяжёлой и неприятной, но её не находилось, несмотря на то, что вокруг кипела жизнь, и в этом вареве чего только не было намешано… Как-то он попытался устроиться в бригаду мусорщиков, собирающих и вывозящих по утрам то, что город переваривал за ночь. Главный команды из четырёх незлобливых весёлых оборванцев, разнообразно, но всё же лучше, чем Карлото, одетых, долго и пристально его разглядывал. Потом спросил:
- Слушай, а кто тебя прислал? Ты чей?
- Я сам по себе, просто работу ищу, - ответил Карлото, не подозревавший до этого, что для уборки мусора нужна чья-то рекомендация.
Главный раздвинул небритые толстые щёки в радостной ухмылке:
- А что ты думал, мы тут делаем, а?
- Как это? Мусор, конечно… вывозите…
- Иди, убогий! – мусорщик сплюнул себе под ноги и вытер рот предплечьем мускулистой руки. – Мы золото собираем! Золото, понял? А ты хотел вот так – придти, и запросто! Иди, здесь чужие не работают!
И Карлото пошёл. К себе в каморку, ждать Буратино, который должен был скоро вернуться после второго за день выхода с шарманкой на вокзальную площадь.

Зиму, всё же, кое-как пережили. Весна обещала быть тёплой. Но тут на голову свалилась новая беда: Буратино заболел игроманией.